по вопросу о назначении на должность. Я просто хотела прояснить что-то, между нами, двумя. Мне потребовалось много времени, чтобы осознать реальные факты. — Она остановилась и медленно добавила в кофе ещё немного сахара.
— Прости, Грэм, мне не следует так злиться.
— Мне тоже не следует, Селли. — Он протянул руку и накрыл сахарницу. — Так каковы были факты?
— Ты был превосходным учителем, и не только в классе. Но когда ты соблазнил меня, ты нарушил доверие.
— И вот снова "ты", — прервал он, — просто вспомни те моменты, когда мы, — он колебался, прежде чем продолжить, — стали сексуально близкими. Мы слушали музыку Орфа…
Настала её очередь прерывать: — И читали чрезвычайно похотливый диалог, который у тебя там случайно оказался. Теперь ты скажешь мне, что это было просто совпадение, ты просто проверял мои знания латыни.
— Нет, я этого не скажу. Но пока ты слушала, я всего лишь ласкал пальцы твоих ног. Если бы тебе это не понравилось, ты бы могла меня остановить.
— И ты бы остановился?
— Абсолютно! Я даже дал тебе простой выход. Ты могла бы сказать, что тебе щекотно.
— Я понимаю. — Ирония Селестины была безошибочной. — Просто задумайся об этом на мгновение. Ты спросил, почему я, двадцатиоднолетняя девушка.
— Женщина, — прервал он.
— Девушка, женщина — да что угодно. Почему я согласилась переспать с мужчиной, который был старше моего отца?
— О, Боже мой, ты же не собираешься теперь разбирать меня по Фрейду?
— Я могла бы, но не буду. Бывают случаи, когда сигара — это просто сигара. Я ни на секунду не верю, что искала в тебе образ отца. Возможно, другие молодые женщины сделали бы это. Полагаю, были и другие?
— Другие?
— О, Грэм, — воскликнула она, — не притворяйся. Хоть раз, давай будем честными. Много ли у тебя было таких, как я?
— Как ты — ни одной, Селли.
— Грэм! — Селестина не скрывала своего раздражения. — Ты понимаешь, о чем я: молодой, как я.
— Немного.
— Хорошо. Я не буду спрашивать, сколько это. Кто-нибудь был после меня?
Лафкин на мгновение посмотрел на Селестину, а затем опустил глаза. — Одна.
— Понятно. — Она насыпала ещё сахара в пустую чашку из-под кофе и жестом попросила официантку принести ещё. Пауза была достаточно длинной, чтобы восстановить между ними какое-то равновесие.
Селестина возобновила разговор.
— Думаю, в наших отношениях я хотела равенства. Я не могла соревноваться с тобой интеллектуально, но я не хотела быть просто сексуальным объектом. По крайней мере, я хотела иметь для тебя значение, и когда ты внезапно отправил меня собирать вещи, это меня глубоко возмутило.
— Я знаю, — ответил он, — я знал, что ты так почувствуешь, ещё до того, как я сказал тебе первое слово. Но я также хотел равенства. Как долго я смогу оставаться для тебя сексуально привлекательным…
— Не будь таким дураком! — выпалила Селестина, — о какой сексуальной привлекательности ты говоришь? Твой сексуальный аттрактант, личный феромон Лафкина, — это знания. Именно интеллектуальное мастерство привлекает молодую женщину к мужчине постарше. Ты этим злоупотребил.
— Как ты вообще такое можешь говорить? — воскликнул Лафкин. — Позволь мне рассказать тебе, что ты значишь для меня. Называя себя сексуальным объектом, ты совершенно унижаешь наши отношения. — Ха!
— Не говори так, Селли, — с горечью ответил он. — Разве ты не знаешь, что значила для меня твоя молодость? Когда мы ходили в оперу в Нью-Йорке, большую часть времени я наблюдал за тобой краем глаза, а не за певцами на сцене. Для тебя это было все в новинку. Разве ты не знаешь, что это значит для такого человека, как я?
— Да, я знаю, — тихо сказала она, — это были отличные выходные. — И наши сексуальные отношения в то время не делали их хуже, не так ли?
— Нет, Грэм, не сделали. Не в то время. Но в конце концов это произошло. Возможно, я бы чувствовала себя по-другому, если бы я была единственной. Но ты только что сказал мне, что были и другие, до меня и после меня. Что они олицетворяли в твоей жизни?
Лафкин ничего не сказал. Он посмотрел на свою кофейную чашку, средний палец правой руки нетерпеливо барабанил по пластиковой столешнице. Селестина все ещё помнила этот знак: это был его способ считать до десяти. На этот раз барабанная дробь длилась так долго, что Селестина была почти готова повторить вопрос. В конце концов, это оказалось ненужным. Лафкин начал тихим, почти сердитым голосом, его глаза были устремлены на чашку, как будто он разговаривал сам с собой.
— Когда я получил должность в Хопкинсе, я был многообещающим исследователем. Но решение о назначении на должность на самом деле было принято из-за моего преподавания. Я всегда серьёзно относился к преподаванию и даже двадцать пять лет назад у меня это чертовски хорошо получалось. Но мои исследования так и не принесли успеха. Я не хотел признаваться себе в этом первые десять лет или около того, но это была правда. Лишь постепенно до меня дошло, что звездой я никогда не стану. Я никогда никому этого не говорил. Не думаю, что я когда-либо произносил эти слова вслух даже самому себе. — Он внезапно оторвался от чашки: Селестина была поражена тем, какими красными были его глаза и какими старыми они выглядели. — Ты можешь задаться вопросом, какое это имеет отношение к твоему вопросу.
Во второй раз за утро Селестина потянулась и коснулась руки Лафкина:
— Продолжай.
— Со временем мне стало ясно, что я не получу большого признания со стороны тех учёных, которыми я восхищаюсь больше всего. Моё исследование просто не было достаточно значимым для этого. В итоге я сосредоточился на своих учениках, а не на коллегах. Ставить отличные оценки студентам, видеть вдохновлённые лица в классе, слышать спонтанный смех и хорошие вопросы, а иногда даже аплодисменты — все это приносит удовлетворение. Но в итоге мне их оказалось недостаточно. Годы ушли в никуда. Возможно, все было бы иначе, если бы я не остался холостяком. Поэтому, вместо этого я сосредоточился на отдельных учениках.
Лафкин уставился на свою кофейную чашку, которую он обхватил руками, как будто они её согревали. Внезапно он положил их в карманы и посмотрел на Селестину. — Спасибо за твоё терпение, — сказал он с кривой улыбкой, — видишь ли, я продвигаюсь вперёд в ответе на твой вопрос.
— Меня интересовали только самые способные студенты, те, которые, как я представлял, могли бы превратиться в учёного того типа, которым стремился стать я. Студентам ты нравишься, Селли. — И снова его глаза поднялись и встретились с ней взглядом.
— Я полагаю, они все были девушками? — спросила она. Увидев его
