шумящем людьми и машинами городе. По оврагу можно было или подняться к рынку – туда, если честно сказать, меня не тянуло, и я появлялся на торжище только по крайней нужде – а можно было спуститься к реке.
Чаще всего я шел вниз, на заросший крапивой и тальником берег. Любая река, сколько помню себя, вызывала во мне состояние, близкое к трансу: тогда, долго глядя на перевитые струи реки, я забывал и себя, и свои злоключения. Всегда легче дышалось у сильной, живой, непрерывно текущей воды. Даже мысли о смерти здесь, на речном берегу, становились простыми и вовсе не страшными. «Ну, умру, – думал я. – Эка невидаль… Не я, как говорится, первый, не я последний. Пора знать и честь: пожил, поработал, как дай бог любому, да еще напоследок побыл и героем-любовником – чего еще ждать мужику? Теперь бы вот только уйти побыстрее, попроще – без поросячьего визга, как говорил один мой пациент…»
Илистый берег был топким, и выйти к воде можно было лишь там, где рыбаки набросали настилы из ивняка. Если рыба ловилась вчера хорошо, эти рыбацкие гати поблескивали серебром чешуи; там же, где клева не было, валялись только окурки да смятые пачки из-под «Беломора» и «Примы».
Усевшись где-нибудь на пригорке, на солнышке, я без устали мог наблюдать за рыбаками – тем более, что и сам рыбачить когда-то любил. Ловили здесь, большей частью, на закидушки, и бель – густера да подлещики – шла порою неплохо.
Очень разными были те, кто рыбачил. Молодые и старые, то одетые модно и дорого, то оборванцы навроде меня, рыбаки различались не только по возрасту или одежде, но и по темпераменту. Кто-то не мог посидеть и минуты спокойно, метался от снасти к снасти, то и дело перезабрасывал донки, меняя насадку; другой же часами сидел неподвижно и вставал лишь затем, чтоб смотать закидушки, помочиться в кусты да неспешно уйти восвояси.
Однажды я видел, как у пожилого мужика сошла крупная рыба. Кажется, это был лещ: что-то широкое, как поднос, заплескалось у самого берега – и раздался звон лопнувшей лески! Рыбак секунд пять стоял неподвижно, а потом вдруг упал на колени, прямо в жидкую грязь возле самой воды.
– Скотина безрукая! – слышал я его сдавленный крик. – Убить меня мало: я тридцать лет ждал такого леща!
XLIV
Насмотревшись на рыбаков, я подумал: а почему бы не порыбачить и мне? Все равно я часами сижу у реки. К тому же и о пропитании надо было заботиться: не все же нам проживать инвалидную пенсию Милы да собирать по оврагу пустые бутылки!
Две закидушки я выменял на мешок стеклотары на рынке, где алкаши торговали разнокалиберной всячиной от потрепанных книг до гвоздей, инструментов и рыболовных снастей. А еще одну донку нашел у реки: прежний хозяин, как видно, поленился распутать ее и выбросил, даже не срезав крючки и грузило. А я никуда не спешил и постепенно расплел-разобрал этот спутанный ком из капроновой лески.
С тремя закидушками уже можно было рыбачить всерьез. Уловистые места мне были известны: не зря же я несколько дней наблюдал за местными рыбаками! С насадкой проблем тоже не было: покопавшись на мусорном склоне оврага, я набрал отличных червей.
– Ты зачем притащил эту гадость? – брезгливо поморщилась Мила, увидев наживку, кишащую в банке.
– Как зачем? Рыбу буду ловить.
– Ры-ыбу? Ну ты, блин, рехнулся! – расхохоталась она.
– Смейся, смейся, – ответил я. – Вот завтра посмотрим, кому будет смешно.
И первый же выход принес мне удачу. Утро, помнится, выдалось пасмурно-теплое, с дождиком. Рыбаков почти не было, кроме меня и еще старика с сизым пористым носом, который не столько ловил, сколько пил самогон да дремал, завернувшись в гремящую пленку.
Клев начался, едва я насторожил донки, подвесив на гибкие прутья лозин колокольцы. Густера, как известно, берет всегда смело, с уверенной длинной потяжкой. На первой поклевке колокольчик не успел и позвякать – удилище гибко согнулось, нырнув концом в воду.
– Не сорвись, не сорвись! – приговаривал я, выбирая тугую дрожащую леску.
Наконец через толщу воды я увидел проблески кувыркавшейся рыбы, потом, подняв лесу повыше, дал густере глотнуть воздуха – и потащил ее, одуревшую, прямо на илистый берег.
Пятую или шестую густерку я выводил уже поспокойнее; но все равно сердце прямо-таки обрывалось, когда колокольчик, подпрыгнув на леске, начинал тренькать взахлеб. Я даже дождь перестал замечать: мне было жарко и весело.
В ловле случались и паузы – видно, рыбная стая на какое-то время отходила от ямы, куда я забрасывал донки, – я тогда просто сидел и смотрел на рябую от мороси реку. Колокольчики донок чуть-чуть позвякивали, даже и безо всяких поклевок, от тяги речных, сложно спутанных струй. Стоило вслушаться в их перезвон, как начинало казаться, будто сама река хочет что-то сказать – что она словно ведет со мной утешительную беседу.
Но внезапно в то тихое звяканье врывался поспешный трезвон – и я, подскочив, бежал делать очередную подсечку. Даже того старика с сизым носом, что тихо дремал, накачавшись с утра самогоном, и то разбудила моя беготня. Сонный, он долго и тупо смотрел на мою возню с донками. Но потом, видно, лень пересилила: поплотней завернувшись в гремящую пленку, он снова затих под кустом ивняка.
Наверх, к дому Милы, я поднимался с тяжелым пакетом. Конечно, я вымок до нитки, иззяб, но радость удачной рыбалки согревала мне сердце.
– Ё-моё! – изумленно воскликнула Мила, когда я вывалил в таз тяжелые слитки серебряной рыбы. – Ну ты даешь! За что ни возьмешься – выходит по высшему классу!
Из голов и хвостов мы сварили уху, остальное пожарили – так, что улова хватило на три дня сытой жизни. Теперь уже Мила сама вызывалась нарыть мне червей и притащила откуда-то лоскут пленки, чтоб я укрывался им в дождь.
Правда, таких же удачных рыбалок уже не случалось, но я ни разу не возвращался с реки без улова. Уж чего-чего, а ершей-то, бывало, всегда на уху натаскаешь. Вообще, мне везло.
– Вот счастливчик! – завидовали мне местные рыбаки. – У тебя и снастей-то порядочных нет, а рыба прет к тебе, как дурная. Не жмись, борода, – открывай-ка народу секреты!
Я в ответ только посмеивался да просил поделиться крючками.
– Бери-бери, нам не жалко. – Рыбаки были люди добрые. –
