Шкипидарова в бочку с огуречным рассолом, как он давится прокисшими огурцами, как зовет на помощь своих товарищей, то есть нас, меня и Щелчкова, как страдает, но военной тайны не выдает. — Надо Шкипидарова выручать.
— Молодец, — сказал товарищ капитан Немов, молча слушавший весь наш разговор. — Только так настоящие друзья и поступают. Но ответь, пожалуйста, на простой вопрос. Как же ты его собираешься выручать, если даже не знаешь, где вашего товарища прячут?
Я примолк, не зная, что на это ответить.
— То-то и оно-то, что так! — покачал своей седенькой головой товарищ капитан Немов. — Надо это дело сначала хорошенько обмозговать, а потом уже принимать решение. Сгоряча такие дела не делаются.
Дядя Коля стукнул кулаком о ладонь.
— Но машину все-таки эти мазурики с базы стыбзили. Придет сегодня утром водитель Пешкин, а машина его — нету его машины. С кого спрос? Известно с кого — с меня.
— И к-колеса? — заикаясь, спросил Щелчков. — И к-колеса они т-тоже ш-шилом п-про-ткнули?
— Нет, колеса, слава богу, остались целые. Вовка им такие показала колеса, что они еще полгода будут помнить ее науку.
— Погодите, а отравленный огурец? Разве Вовке его не бросили? Или не подействовал огурец?
У Щелчкова аж икота прошла, так его заинтересовала эта загадка.
— Бросить-то они его бросили, — неохотно объяснил дядя Коля, — да поймала его не Вовка, а поймал его ваш товарищ. Половину огурца слопал сам, а вторую половину дал Лёшке. Мой-то Лёшка организмом покрепче, пару раз его пробрало и ничего. Ну а вашего товарища так сморило, что он лег и моментально уснул. Лёшка мой его по-всякому поднимал — и из чайника лил воду на голову, и гантелей о сковородку стукал, — а ваш храпит и никакого внимания. Это Лёшка потом рассказывал, когда сюда по телефону звонил. И когда они забор перелезли, в смысле эта хулиганская шайка, то мой Лёшка его в будке оставил, а сам Вовке на помощь бросился.
— Ну а в плен? — спросил я у дяди Коли. — Как он в плен-то умудрился попасть?
— А что «в плен»? — удивился дядя Коля моей наивности. — Он же спал, а когда ты спящий, тебя разве что ленивый не возьмет в плен. Ведь от сонного какое сопротивление? Он же ни под дых не ударит, ни по чашечке ногой не лягнет. Мы на фронте только сонными языков и брали. Слышишь, скажем, в окопе храп. Ага, думаешь, дрыхнет немец. Тут-то ты к нему в окопчик и шасть, бух для верности его прикладом по голове, схомутаешь сонного, как личинку, кляп в рот вставишь, на плечо — и к своим.
- То ж на фронте, — сказал Щелчков. — А сейчас какая война?
— Тут ты, хлопец, в коренную не прав, — чуть ли не обиделся дядя Коля. — Фронт всегда присутствует в нашей жизни. Уголовщину в пример не беру, здесь все ясно, спуску нет однозначно. Ну а то же хулиганство, допустим? Разгильдяйство, очковтирательство, криводушие? Пока в жизни существуют эти явления, надо с ними вести войну. Беспощадную и до полной победы. А война это вам не шутки. Это вам не в шашки в поддавки дуться. На войне может случиться любое — могут в плен забрать, как вашего друга, могут ранить, а могут и чего хуже.
— Все понятно, — кивнул я сдержанно, — только не понятно: зачем?
Ведь и вправду, если подумать, то невольно возникает вопрос: что такого в Шкипидарове есть особенного, чтобы брать его во вражеский плен? На кой ляд он им, такой, сдался?
Дядя Коля хотел мне ответить, но его опередил капитан Немов.
— Если взяли, значит, было зачем, — заявил он авторитетным тоном. — У преступников своя логика. Кстати, интересное дело: увезли вашего товарища на машине, той, которую похитили с автобазы. Но похитила автомобиль не шпана, этих Вовка быстро научила держать фасон, а угнал машину длинный тощий нервный нахальный тип, от которого воняло какими-то прокисшими овощами. Не то турнепсом, не то пареной репой, не то горохом.
— Огурцами, — подсказал я.
— Огурцами? Возможно, и огурцами. Это информация Шашечкина, он особо к запаху не принюхивался, не до того было.
— Длинный тощий нервный нахальный тип — это Ухарев...
Я, сбиваясь и глотая слова, стал рассказывать товарищу капитану и дяде Коле обо всем, что мы услышали, когда стояли под дверью на площадке винтовой лестницы.
Товарищ капитан Немов слушал и все время кивал, будто наперед знал ход событий. Лицо его при этом оставалось спокойным. Когда я дошел до приказа Ухарева управиться с машинами не позже, чем до пяти утра, товарищ капитан Немов бросил взгляд на часы.
— Чего-то в этом роде я от него и ждал, — сказал товарищ капитан Немов, дослушав мой рассказ до конца. — Сейчас два ночи. Времени в запасе, хоть и маловато, но есть. Ты, Игнатьич, в лодку пока сходи, ключи свои из мотора вытащи, а то не ровен час в самый нужный момент какая-нибудь закавыка с двигателем случится. А я пока с ребятами проведу беседу. Как-никак, они в этом деле самые непосредственные участники.
Дядя Коля кивнул и полез выполнять задание.
Товарищ капитан Немов обнял нас со Щелчковым за плечи:
— Я ведь, ребята, не просто вас сюда пригласил полюбоваться на мою красавицу лодку. Как она вам, кстати, понравилась?
Мы кивнули, и я спросил:
— Товарищ капитан Немов, а почему у нее такое название?
- Ну, — смутился почему-то капитан Немов, — не «Акулой» же мне было ее назвать или «Корюшкой». «Любовь Павловна» — по-моему, очень славно. Разве нет?
— Любовь Павловна это наша соседка, — сказал Щелчков. — И фамилия у нее — Сопелкина.
— Да? — сказал на это капитан Немов. — Ну и что она, на ваш взгляд, за женщина?
— Дура она! Дура и вредина! — выпалил я в ответ. — Продала нас с потрохами какому-то психованному маньяку, помешанному на каких-то пиявках...
— Это не она, это он... Это он негодяй и шкурник. А она... Она хорошая, она добрая. Она делает такие котлеты... — Он взволнованно проглотил слюну. — А еще она меня очень любит. — Он с достоинство посмотрел на нас. Потом смутился и опустил голову. — Ну и я ее... в общем, тоже.
— Все
