к физкультуре, вынужден был это признать. Выглядела как плюшевый медведь из плоти — что, может, и не звучит особо мило, но было именно так. В любом случае — это была школа. А в школе все знают одно: пара костылей, оставленных без присмотра в комнате, рано или поздно окажется на крыше. Что одноклассники девочки с идеальными волосами и несломанной ногой немедленно и осуществили.
Поэтому очень пожилому уборщику школы пришлось лезть за костылями на крышу. Была весна, но зима об этом не знала — ночью температура всё ещё опускалась ниже нуля, и на крыше было скользко. Пожилой уборщик оказался в больнице: упал и сломал ногу по-настоящему.
Вот как молодой человек, которому предстояло изменить мир, получил работу временного уборщика.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Его звали Кристиан. Ему было двадцать лет. У него было нежное сердце и широкая улыбка. Работу он получил только потому, что его мама была знакома с директором. Директор согласился при условии, что Кристиан пообещает носить рубашки с длинными рукавами, закрывающими татуировки. В первый рабочий день ему сказали покрасить стену за гимназией в белый цвет. Но это было невозможно: Кристиан ненавидел белые стены. Поэтому он вышел из-за угла с охапкой цветных красок — и именно в этот момент из-за другого угла на него налетел сумасшедший четырнадцатилетний. Они столкнулись, как в мультфильме: банки с краской зависли в воздухе на полвечности, прежде чем четырнадцатилетний поднялся с земли — с таким количеством краски на лице, что она скрывала следы слёз на щеках. Когда уборщик встал, рукава его задрались, открыв татуировки: черепа.
Мальчик никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Они оба засмеялись — это было как стоять на носу корабля и видеть на горизонте очертания родной земли.
— Прости, ты весь в краске! — сказал уборщик, увидев пятна на рубашке мальчика.
— Ничего, она и так была грязная, — застенчиво сказал мальчик, поднимая рюкзак с земли и случайно роняя альбом.
Уборщик улыбнулся — как кто-то, машущий рукой сквозь туман.
— О! Ты рисуешь?
Мальчик в ужасе кивнул.
— Идём со мной!
Мальчик пошёл за ним за угол гимназии, между стеной и забором — в такое укромное место, что даже школьные курильщики его не нашли. Уборщик говорил так быстро, что глаза бегали, а рот продолжал двигаться после слов, как будто голос шёл с опозданием.
— Мама устроила меня сюда. Я обещал вести себя хорошо. Но директор велел покрасить эту стену в белый! Что за чудовище? Есть что-нибудь хуже белых стен?
— Нет! — немедленно ответил мальчик.
Потом застенчиво улыбнулся — подавленный запахом краски и чужим дыханием — и прислонился к стене так, словно мог прямо сквозь неё провалиться. Белой? Она была чем угодно, только не белой. Уборщик нарисовал ангелов, птиц, бабочек и драконов. Потом рассказал мальчику, которому предстояло стать всемирно известным художником, слова мамы — о крыльях и о том, что все дети рождаются с ними.
— Если тебе странно — будто ты нигде не вписываешься, — это потому, что у тебя ещё есть крылья. Они трутся под кожей, — улыбнулся уборщик. Потом похлопал одного из драконов на стене и добавил: — Мне придётся закрасить всё белым. Директор с ума сойдёт, если не закрашу...
— НЕТ! — крикнул мальчик, потом добавил: — Не делай этого. Я никогда не видел, чтобы кто-то так рисовал.
— Пфф, — ухмыльнулся уборщик. — Спорю, ты рисуешь лучше!
— Я ужасно рисую, — пробормотал мальчик — с видом человека, вот-вот готового убежать.
Тогда уборщик вложил ему в руку кисть — не прикасаясь к коже — и сказал:
— Знаешь, что мама всегда говорит? Можно стать в жизни кем угодно — только не критиком. Ни чужого, ни себя. Быть критиком так легко: любой трус на это способен. Но искусству не нужны критики — у него и без того достаточно врагов. Искусству нужны друзья.
Мальчик ничего не ответил. Но нарисовал дракона.
— Я... никогда не видел ничего подобного, — выдохнул уборщик, увидев это.
Мальчик, конечно, понял неправильно.
— Прости, это по-детски, — прошептал он и попытался закрасить рисунок.
— Нет, нет, не смей! Ты удивителен! — сказал уборщик.
— Не нужно врать, — сказал мальчик с таким расстроенным видом, что уборщик засмеялся.
— Пикассо говорил, что ему понадобилось четыре года, чтобы научиться рисовать как Рафаэль, — и целая жизнь, чтобы научиться рисовать как ребёнок.
— Я не знаю, кто эти люди, — признался мальчик.
Уборщик улыбнулся — это неважно. Потом достал баллончики с краской и указал на пустое белое место. Мальчик заполнил его нежно: обнажёнными мужчинами с крыльями. Уборщик смотрел на них и думал о маме: когда она видела красивую картину, всегда говорила, что сердце у неё подпрыгивает в груди так, что видно, как шевелится блузка. Великое искусство — это небольшой перерыв от человеческого отчаяния, объясняла она сыну. Ему понадобилось двадцать лет, чтобы понять, что она имела в виду.
— Один из маминых любимых художников — Рагнар Сандберг, — мягко сказал он мальчику, не отрывая взгляда от стены. — Сандберг однажды сказал, что искусство должно быть бесцельным и неотразимым. Надо рисовать, как птицы поют.
Именно так ощущалась стена, попытался он объяснить. Потом мальчик попросил нарисовать ещё черепов, и уборщик нарисовал, процитировав при этом Джорджию О'Кифф: «Мне никогда не приходило в голову, что черепа имеют какое-то отношение к смерти».
Потом засмеялся и рассказал, как мама злилась, когда он делал первые татуировки. Он предложил ей тоже сделать — мама гневно ответила, цитируя Марину Абрамович: «У меня нет татуировок. У меня есть шрамы».
Уборщик почесал руки.
— Она крутая, моя мама. Но, чёрт, она умеет любить вещи. Любит всем телом. Таскала меня по галереям с детства. Я ненавидел это — ненавидел стоять в очередях, не мог бегать и играть. Но теперь все мои лучшие воспоминания — оттуда.
— Это мама научила тебя так рисовать? — спросил мальчик с завистью, которую надо вырасти в доме с голыми стенами, чтобы понять.
— Нет. Никто никого не учит рисовать — мы учим только правила и ограничения, то, чего нельзя делать. Я учился в художественной школе, но мне повезло: меня выгнали, не успев ничему научить.
— Почему выгнали? — спросил мальчик.
— Им не нравилось, на чём я рисую.
— На чём же?
— На наркотиках.
Их улыбки стали
