меня волнует, здесь ли Гектор – и вернется ли он вообще?
Все мысли о нем уходят на дальний план, когда я захожу в нашу спальню. Рэн уже там, сидит за моим столом.
– Слава богу, ты вернулась, – говорит она. – Я провела ужасно странную неделю с Фредом, и теперь вот сижу тут и перевариваю ее, дожидаясь твоего возвращения.
Сбросив сумку с плеча, я улыбаюсь.
В комнате что-то изменилось, и я лихорадочно кручу головой, пытаясь понять, что именно. Рэн косится назад, и, отследив ее взгляд, я наконец вижу, что здесь нового. К пробковой доске над моим столом приколоты три большие фотографии. На одной из них мы с Гектором на качелях, снятые со спины. Вторая – Рэн и Фред играют в мини-гольф, селфи сделано с его длинной руки, которую видно в кадре. Но третья фотография удивляет меня больше всего. Это черно-белый снимок мамы с близнецами, сделанный, похоже, совсем недавно.
– Откуда ты?.. – начинаю я, переведя взгляд на Рэн, которая внимательно наблюдает за моей реакцией.
– Мадам Джеймс дала мне электронный адрес твоей мамы – надеюсь, ты не против?
Я ощущаю прилив чувства – чувства, которое не могу выразить словами. Вместо слов я обнимаю ее. Она издает странный звук – смесь изумления и чего-то еще, а потом обнимает меня в ответ.
– Спасибо, – шепчу я. И понимаю, что должна сделать это прямо сейчас, пока не передумала. Я была не права. Гектор был не прав. Закрываться от тех, кому мы дороги, – неправильно. Рэн – не Джи, но в моей жизни есть место и для нее. Она может быть моей подругой, я могу впустить ее к себе в душу, даже больше – я хочу этого.
– Рэн, я тебе кое-что не рассказала…
Она нервно сглатывает.
– Я знаю про аварию, Кара. Фред тоже.
Как бы мне ни хотелось обо всем ей рассказать, мне снова не по себе. Я чувствую себя виноватой, нечестной – из-за всего, что от них скрывала.
– Вам Гектор рассказал?
Рэн избегает встречаться со мной взглядом.
– На прошлой неделе мы с Фредом тебя погуглили.
От этих слов я, настоящая трусиха, чувствую облегчение. Ей известен только сам факт.
– Оттуда тоже можно было узнать, пожалуй. Но это далеко не вся история… – Я должна рассказать ей все. Заставляю себя решиться.
Крутанувшись на стуле, она разворачивается лицом к середине комнаты и жестом велит мне сделать то же самое.
– Я готова слушать.
Я смотрю в ее темно-карие глаза, такие невинные и наивные, и настраиваюсь рассказать ей историю от и до. Я действительно намерена открыть ей все – правда, но почему-то в итоге рассказываю ей ту же версию, что и Гектору.
– Спасибо, что была со мной честна, – говорит Рэн, когда в комнату входит мадам Джеймс, чтобы отметить наше присутствие и забрать у нас телефоны. Маленькая часть меня умирает от ее искренности. Нужно взять свои слова обратно. Нужно рассказать ей все, как было. Но тут Рэн начинает рассказывать мне, как провела неделю с Фредом, и я убеждаю себя, что момент для правдивой истории упущен.
Как делала уже не раз.
33
Я – трусиха. У меня есть миллион отговорок, чтобы не рассказывать остальным о том, что я натворила, но только эта – настоящая. Я трусиха, потому что мне не хватает сил признать, что я наделала.
Я забираюсь в свою кровать и обнаруживаю на подушке записку, в которой всего два слова: Крыша. Полночь. Спать я и не думаю, только лежу без движения несколько часов, пока все не затихает, а затем спускаюсь с кровати и крадусь в общую комнату. Дверь пожарного выхода снова подперта и приоткрыта на дюйм.
Держась за перила, я поднимаюсь по лестнице. Ледяной металл проступает там, где облупилась краска, и холод обжигает пальцы – перчатки я забыла.
На пути к карнизу крыши у меня из головы почему-то не выходит образ отца, который остался один, в своей лондонской квартире. Он проводил меня до зала ожидания, смотрел, как я исчезаю за рамкой пункта предполетного досмотра. Оглянувшись на него, я увидела, что он опечален. Все было не так: спустя пять лет разлуки мы наконец-то провели вместе неделю, и он должен был быть счастлив, но вместо этого, похоже, осознал, что быстро починить все сломанное им не выйдет.
Помню, когда мы прилетели в Штаты, я не могла понять, почему нам вообще надо было уезжать. Довольно долго я считала маму слабачкой из-за того, что она решила оставить в прошлом все, из чего состояли наши жизни в Лондоне. Я кричала ей ужасные вещи, твердила ей, что она даже не попыталась бороться, что сдалась. Все это время она хранила спокойствие, и тогда меня это страшно бесило. Мне хотелось быть услышанной, мне хотелось, чтобы она передумала, и мы уехали домой.
«Есть два вида лжи, – говорила она. – Низкая и высокая. Высокую ложь можно оправдать, потому что это ложь ради спасения других, но низкую оправдать нельзя – в этом случае люди лгут, чтобы спасти собственную шкуру».
Я поняла, что она имела в виду, только через несколько месяцев, когда подслушала, как она обсуждает с Майком папину измену. И с тех пор, когда мы вставали перед очередной дилеммой, я никогда не сомневалась в ее словах. «Высокая и низкая, – повторяла она. – Будь честна с собой и отличай одну от другой».
Гектор сидит на стенке террасы.
– Калифорния, – приветствует от меня. – Я надеялся, что ты придешь.
Когда я вижу его, во мне вновь что-то меняется. Он как ни в чем не бывало ждет, когда я преодолею последние ступеньки. В выражении его лица нет ни проблеска эмоций; словно я не ходила с ним в больницу, словно он не рассказывал мне о брате, словно я не была с ним невероятно близка. Гектор ведет себя нормально, будто у него все нормально, и у меня все нормально, и встречаться в полночь здесь, на крыше шестиэтажного здания, тоже абсолютно нормально. Это будоражит и пугает в равной мере. И больше всего меня пугает то, что, когда я рядом с ним, я сама почти в это верю.
Я не могу позволить себе верить.
Поднявшись на крышу, я забираюсь на стенку и сажусь лицом к нему. Секунду мы просто смотрим друг на друга, и вся бравада покидает меня.
– Ты в порядке? – спрашиваю я и ищу в его лице ответ.
– Почти, – отвечает Гектор и застегивает молнию
