политика в области лесного хозяйства должна идти дальше идей Джона Мьюра, или вдруг процитировать Сартра, или попытаться превратить какие-то абстрактные теории в «
Атлас мудрости».
А потом она стала подростком и все изменилось. Она начала видеть в отце другого человека – замкнутого и угрюмого, эгоистичного, отстраненного и подавленного, и именно тогда между ними словно что-то оборвалось. Она винила его в разводе родителей, хотя оба они твердили, что решение было обоюдным, и хотя мама почти сразу же вышла замуж за Кортланда – и часа, можно сказать, не прошло.
Примерно в то же время Бетани впервые почувствовала, как сильно она сама разочаровала Риса Кинника, это было написано у него на лице, как будто он презирал каждый ее выбор. Он с пренебрежением отзывался о парнях, которых она приводила домой, особенно о Даге и Шейне (которые, по иронии, напоминали ей отца). Машины, которые она водила, курсы, которые выбирала в колледже, квартиры, которые снимала, неизменно вызывали у него смех, и он закатывал глаза, будто дочь снова и снова подводила его, разочаровывала отсутствием вкуса и странными решениями, будто никак не могла оправдать надежды, которые подавала в детстве. (И, что хуже всего, вдруг у него действительно были причины в ней разочароваться?) Даже сейчас ей было страшно представить, кого он видит перед собой. Не писателя, как он сам, не философа с «метафизической картой мира», а всего лишь учительницу на полставки, всего лишь усталую домохозяйку с двумя детьми, чей возраст он даже не потрудился запомнить, всего лишь женщину средних лет с сомнительным вкусом в отношении мужчин (как будто бы они выстраивались к Бетани в очередь, а ей оставалось лишь ткнуть пальцем в подходящего).
Нет, социальная дистанция не была для нее в новинку. Они с отцом держались друг от друга на приличном расстоянии уже двадцать лет. И если Бетани и получила какой-то ответ, приехав к нему, если он и хранил какой-то ключ к ее беспокойному сердцу, то заключался он в неожиданном осознании: ее желание исчезнуть было просто иллюзией.
Может, именно этого и хотела добиться Пегги – чтобы она своими глазами увидела пустоту в сердце этого человека, поняла всю бессмысленность ее собственного стремления к побегу.
Не исключено, что этот недостаток она и распознала в характере отца, когда была подростком. С Рисом Кинником работало то же математическое правило, которое она недавно объясняла Лии. Если знаки у чисел разные, говорила она дочке, их произведение всегда будет отрицательным. У нее и у Риса знаки разные. И вместе они дают минус.
– Четыре минуты, – сказал Ашер. Он поднял руку с красными электронными часами, которые сам с гордостью купил на подаренные на прошлое Рождество деньги. – Десять минут уже прошло.
– Хорошо, Аш, – сказала Бетани. – Спасибо, что следишь.
Вот поэтому она никогда не поступит так, как Рис Кинник, думающий только о себе.
Она никогда не отвернется от своих детей так, как он отвернулся от своего ребенка. От нее.
Бетани сказала отцу:
– Похоже, у нас осталось четыре минуты.
– Уже? – В его голосе промелькнула паника.
– Боюсь, что да.
– Но вы приедете еще?
– Конечно.
– Я был бы рад. – Он смущенно улыбнулся.
Ашер подбежал к ним с куском базальта размером с солонку:
– Можно я его возьму?
– Конечно, можно, – сказал Кинник. – Лия, а ты хочешь камень?
Девочка посмотрела на него как на сумасшедшего:
– У нас дома они тоже есть.
Отец улыбнулся Бетани:
– Она вся в тебя.
У Бетани вспыхнули щеки, когда она повела детей к машине. Лия села на переднее сиденье и пристегнулась. Ашер забрался в детское кресло, и Бетани нагнулась, чтобы застегнуть ему ремень.
Когда она выпрямилась, Кинник дернулся, будто собирался обнять ее, но тут же вспомнил про эпидемию и остался на месте.
Бетани улыбнулась, сказала:
– Ну… – и села за руль.
Прежде чем она успела закрыть дверь, он присел на корточки перед детьми, стараясь держаться на безопасном расстоянии.
– Пока, ребятки.
– Пока.
– Спасибо за камень.
– Не за что. Приезжай еще. У меня их целая куча.
Бетани уже потянулась к дверце, но вдруг остановилась и повернулась к отцу:
– Могу я тебя кое о чем спросить?
– Разумеется.
– Когда мне было пятнадцать, я однажды прогуляла школу…
– Ну подумаешь, – сказал он.
– Да нет же, дослушай. – Она рассмеялась. – Просто… когда мы ехали обратно, я увидела на крыльце тебя и… все гадала, видел ли ты меня тоже?
Он непонимающе уставился на нее:
– Черт… я… я не помню. Когда, ты говоришь, это было?
– Да ладно, неважно, – улыбнулась она. – Не бери в голову. Пока, пап.
– До встречи, Бетани, – сказал он. – Я тебя люблю.
– Я тебя тоже.
И это была чистая правда. А как иначе? Поэтому и было так больно. Она захлопнула дверь, завела машину и поехала прочь, глядя, как фигура отца уменьшается в зеркале заднего вида – он стоял на подъездной дорожке, сунув руки в карманы коричневой замшевой куртки. Выезжая на дорогу, она огляделась по сторонам, а когда снова посмотрела в зеркало, отца уже не было.
* * *
Кинник уставился в окно, где сосны сливались в размытые полосы зеленого и коричневого, будто на унылой картине Ротко. Брайан увозил их все дальше в лес, и Киннику хотелось верить, что с каждой милей они приближаются к его дочери. Похоже, они каким-то образом пропустили нужный поворот и теперь возвращались обратно по пустому двухполосному шоссе.
Проснулись они рано – Кинник на диване у Брайана, дети в спальниках на полу. После завтрака они с Брайаном сели в «бронко», заехали к Рису за паспортом и отправились к границе. За детьми обещала присмотреть Джоани. Оставив позади городок Металайн-Фолс, они пересекли границу с Канадой и двинулись на северо-запад – через девственные леса, вдоль рек и ручьев, мимо ферм, ранчо и причудливых крошечных городков. И вот, следуя расплывчатым указаниям работника заправки в Монтроузе, они приближались к фестивалю «Пайтити».
Уже во второй раз, поскольку в первый умудрились проехать мимо.
– Не понимаю, как ты мог пропустить поворот, – сказал Брайан.
– Как я мог пропустить? Ты же за рулем.
Рису уже надоело быть на вторых ролях в собственных злоключениях – сначала тот священник-боксер, потом Люси, Чокнутый Чак и вот теперь его старый друг Брайан. Когда все это закончится, когда он вернет Бетани ее детям, Кинник собирался снять остатки своей жалкой журналисткой пенсии и купить себе две простые вещи: сотовый телефон и надежную машину.
Они медленно ехали по узкому коридору между деревьями. Вдоль дороги
