увидеть их только отсюда, встав на цыпочки. Мне все время хотелось попросить маму поставить фотографии пониже, но я стеснялась, потому что все, что касалось папы, вызывало у меня тоску и странный ступор, в котором невозможно было ни о чем просить. Потом я подросла и поняла, что мама специально поставила фотографии на высокую полку – они как будто наблюдали за квартирой и улыбались всем входящим взрослым. А мне, если бы фотографии были доступнее, все время хотелось бы на них смотреть и расспрашивать маму о том, что на них было изображено.
Фотографий было три. Зная, сколько у нас фотоальбомов, я понимала, что эти снимки должны иметь какое-то особенное значение. С последним все было ясно – на фотографии папа стоял (стоял!) с мамой в обнимку на фоне того самого зеркального шкафа в нашей прихожей, к которому я теперь прислонялась. В руках мама держала сверток, который напоминал меня лишь тем, что его держала в руках моя мама.
На второй фотографии папа сидел на скамейке, завернутый в желтый шарф и коричневое пальто. Я знала – от бабушки, – что этот шарф мама подарила ему на защиту диплома, из чего можно было предположить, что фотография сделана где-то в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. До моего рождения оставалось три года.
Третий снимок был самым загадочным. На нем было изображено десять человек, из которых я знала всего пятерых. Слева, обнимаясь, как и на первой фотографии, стояли совсем молодые, не старше шестнадцати-семнадцати, мама и папа. Рядом с ними улыбался бородатый мужик, в котором я с трудом узнавала маминого друга Сергея. Еще двое были мне знакомы лишь по рассказам – «Боря и Маша» в самом начале двухтысячных переехали в Израиль. Остальные же выглядели неотличимо от любых школьников из девяностых. Я знала, что эта фотография – одна из серии походных снимков, которые хранились в самом старом из наших фотоальбомов, но я так ни разу и не попросила маму о них рассказать. К тому времени, когда я могла бы отправиться в поход, папа уже не мог ходить.
Саша написал: «Сходите в кино. Я думаю, там все станет ясно сразу, в смысле на что ты можешь рассчитывать».
Я спросила: «А на что я ХОЧУ рассчитывать?»
Маруся будто почувствовала мою грусть: «Скажешь – подарю что-нибудь. Личное;)»
Ей все еще немного хотелось со мной встречаться, потому что я красивая и умная. Это нормально, в том смысле, что я уже привыкла к этим постоянным намекам и смайликам. Раньше это внимание вызывало раздражение, потому что я начинала чувствовать себя сексуальным объектом, но со временем я даже начала получать от этого удовольствие.
«Рано тебе еще, ты маленькая», – ответила я. Маруся притворялась, что между нами еще что-то могло случиться. Я притворялась, что не воспринимаю ее серьезно, потому что иначе бы пришлось сказать ей правду. Правда состояла в том, что Маруся мне не нравилась – ни внешне, ни в плане интеллектуального спарринга. Не мое это – постоянно тянуть кого-то из болота.
Ана ответила: «Давай сходим».
«Тогда завтра в пять сорок пять около касс?»
«+»
И потом, вдруг: «очень жду:)». Если Ана отправила мне смайлик, значит, улыбнулась и в жизни. Она человек честный и врать не станет. Я прошла на кухню и поставила чайник, чтобы как-то разрядить собственное возбуждение. Так всегда бывает, когда мне нужно продумать какую-то социальную интеракцию. Я могу даже начать подпрыгивать от нетерпения.
Ответил Саша: «Я хочу, чтобы ты узнала, какова она на вкус». Это он издевался над тем, как я интересовалась его собственными свиданиями в прошлом году. Сейчас даже вспоминать было стыдно, но, к счастью, теперь я на стороне добра, а на стороне «зла» выступает Маруся: «Раз такая маленькая, значит, меня нужно воспитывать!»
Получалась иерархия толерантности – Саша толкал вверх меня, я тянула за собой Марусю, а теперь, может быть, еще и Ану. Посмотрим.
Думая над ответом, я собиралась выбрать чайный пакетик из деревянной коробки, которую мама поставила рядом с раковиной, но вместо этого открыла Тиндер.
Маша, 20 водитель троллейбуса 25 Instagram Photos <<
Tasya, 19 <<
Евгения, 18 РАНХиГс 11 Instagram Photos <<
Ted, 20 Brehstmouth College 652 Instagram Photos <<
Ивар, 69 Ach-tung <<
Соня, 18 стукач in Ф-Арт >>
Я довольно редко свайпала вправо, потому что не очень любила узнавать, что кому-то не понравился мой аккаунт. Он сделан на совесть. Во-первых, я специально подобрала удачные фотографии, на которых видна вся глубина моей личности. Во-вторых, у меня было довольно короткое и емкое описание:
«Люблю тебя, солнце
Раздвигайся».
Кому такое может не понравиться?
В этот раз обошлось без расстройства – Тиндер сообщил мне, что я могу попереписываться с Соней, потому что мы лайкнули друг друга. Я зашла к ней на страничку, чтобы ознакомиться с рабочим материалом. Я редко читаю описания, прежде чем свайпнуть, потому что мне всегда интересно, насколько хорошо я считываю людей по внешности и подборке фотографий. К тому же это единственное пространство в моей жизни, где я позволяю себе опираться на какие-то собственные «стандарты красоты».
Фотографии у Сони были что надо: во-первых, сама Соня на краю крыши какой-то подмосковной пятиэтажки; во-вторых, та же Соня в позе «славянский реквием» поверх канализационного люка; а в-третьих, морда какого-то животного, возможно медоеда, растянутая в стороны так, что казалось, что он пытается выбраться из экрана. Описание тоже впечатлило. «Вообще-то, мне шестнадцать, но могу прикинуться моложе. Есть платье, но я его могу разве что снять.
Приходи ко мне в кабак,
Будем пить, курить табак»
Чуть поразмыслив, я написала Соне: «Идем гулять – завтра». Соня молчала.
Скука. А Марусю нужно было поставить на место. К тому же я хотела написать Алисе.
Марусе я написала: «Со временем ты всему научишься, for now keep fighting, sister» [6].
Алисе: «Привет, как ты? Хочешь встретиться?»
Она ответила почти сразу: «Плохо, Тань, но я, наверное, лучше одна побуду. И с мамой».
«Что я могу сделать? Я не представляю, как тебе тяжело», – написала я. Я понимала, что в нашей переписке уже присутствует какой-то неясный подтекст, потому что после разговора с Лизой я чувствовала, что в субботу между ними случилось что-то очень необычное. Вот только сложно было говорить о необычном на фоне смерти Алисиного отца.
«Ничего, не знаю. Скажи, что все будет хорошо».
«Все
