такие камуфляжи – поношенные, выгоревшие на солнце и уже заштопанные местами.
– Жестянками! – Табунщиков мрачно хохотнул. – Обыкновенными расплющенными банками из-под тушенки. Вместо черепицы! А я еще смотрю и думаю – что это на солнце блестит, вроде как чешуя? И уложена точно так же внахлест, жестянка к жестянке, ну прямо симметрия! Я так и вижу, как всё почтенное семейство эти банки по мусоркам собирает, а потом плющит во дворе. И мальчонка, трехлеток, сопли до пуза свисают, ножонкой скляночку топчет, усердствует – радуется, что тяте помогает! А бельишко, бельишко – ты видел? Которое сушится во дворе. Все цветастое, драное, в дырьях – я бы скорее со стыда умер, чем такое повесил. И обязательно китайское махровое полотенце с тигром, которые на трассе продают. Здесь такое в каждом дворе висит. Да ведь ничего пошлее представить нельзя…
Табунщиков угрюмо замолчал. Рядом с его ногами падали россыпи влажной земли. Здоровенные жеребиловские плечи ходили ходуном: грунт на пригорке был плотный, каменистый, пронизанный корнями, и Жеребилов то и дело что-то подрубал, с силой опуская штык под прямым углом.
– Куда ни глянь – всюду грязь, скотство, невежество, тупость! – продолжил Табунщиков, распаляясь. – И ладно бы сами от того страдали – ничего, ни в одном глазу! За естественное состояние принимают. Позавчера в Парщиково – стою, копаю шурф. А там стадо коров по склону ползет – видел, может, издали, рыжие с пятнами? Подходит ко мне пастух, сухой, усатый такой мужик, садится, закурил. Разговорились. Господи, какие он вещи рассказывает! Говорит, у них молодежь – вот эти вот бычки малолетние, у которых майка от напора мускулов лопается – избивает всякого, кто не из их деревни! Чуть только заедет кто, в магазин завернет али просто с дороги собьется, так сразу в сторонку отведут, обступят и давай лупить! Особенно городских. Со злостью бьют, не так, как прежде. Веришь, это собственные его слова – не так, как прежде. Раньше, стало быть, нежнее били, душевнее. Совсем озверели от водки и от безделья! Нет, что ни говори – кончилась Россия!
– Сашка, я тебя умоляю…
– Или вот я, например, – Табунщиков, как это часто у него бывало, без всякой видимой связи перевел разговор на себя. – Ты мне скажи, почему я, человек с высшим образованием, учитель с двадцатилетним стажем, должен на старости лет землю копать, а? В каких это законах написано? В каких хартиях, я тебя спрашиваю?
– Не хочешь, так и не копай, – буркнул Жеребилов.
– А я тебе отвечу! Я тебе не стану про больную сестру и безногую тещу рассказывать, и про зарплаты школьные тоже не стану. Причина не в этом! А потому что сейчас испачкаться в земле – единственный способ не испачкаться в чем похуже! У одних руки в крови, у других в дерьме. В крови мажутся, в дерьме отмывают. Или наоборот – кому какая субстанция больше по вкусу…
– Все! – перекинув лопату через борт, Жеребилов выпрыгнул из шурфа. – Можешь выгребать.
Табунщиков без энтузиазма посмотрел вниз, как если бы увиденное могло повлиять на его решение.
– Эх, мама, роди меня обратно, – вздохнул он с тоской, подтянул сползающие штаны и полез в яму.
5
У Германа и Володи, стоявших с другой стороны рощи, дело шло веселее – здесь и корней было поменьше, и грунт не такой каменистый. Лужайка, на которой был заложен шурф, соседствовала с обширным полем, отделенная от него грунтовой дорогой. Поле это когда-то возделывали, а потом забросили; над бугристой поверхностью поднималась невысокая степная растительность. По полю бродил Бобышев и высматривал в траве подъемный материал. Дело это было совсем не обязательное: Контора лишь рекомендовала осматривать пашни в непосредственной близости от места закладки шурфов. Бобышев был одним из немногих, кто этой рекомендации следовал, и притом вовсе не из служебного рвения. Поиск подъемки доставлял ему чисто охотничье удовольствие, сходное, вероятно, с тем, что испытывает заядлый грибник. Там, где в древности находилось человеческое поселение или стоянка, плугом иногда выносит на поверхность осколки керамики, монеты, кремневые отщепы и другие подобные артефакты. Особенно хорошо они становятся видны после сильных дождей. Артефакты эти полагалось собирать, а сами места отмечать на карте. Пока Бобышеву ничего не попадалось, но он продолжал терпеливо ходить, перескакивая через неглубокие борозды – следы прошлогодней вспашки. В отдалении поблескивала на солнце ребристая крыша «Археобуса».
Герман стоял над шурфом, дожидаясь своей очереди. Черенок лопаты, на которую он опирался, подобно Табунщикову, был покрыт ножевыми зарубками, по числу уже вырытых шурфов. Надо заметить, археологи вообще довольно бесцеремонно обходятся с лопатами, особенно в долговременных экспедициях, где к тому располагает избыток досуга – вырезают на них свои имена и похабные словечки, покрывают целыми орнаментами и рисунками самого непристойного содержания. Завхоз Пастернак, который заведовал конторским инвентарем, смотрел на эти художества сквозь пальцы – мол, и так им, болезным, в степи нелегко приходится, пусть хоть на лопатах душу отведут. Бобышев в шутку утверждал, что лопата для археолога – своего рода сублимация женщины (очевидно, не совсем верно употребляя это ученое слово). Якобы через нее – прежде всего, конечно, в процессе копания, но и в таких художествах тоже – высвобождается излишек той энергии, которой в отсутствие настоящих женщин деться попросту некуда. Не беремся судить, так ли это, но Табунщиков со своей титановой «девочкой» служил весьма убедительным подтверждением этой теории.
Герман был высок и худощав, но в просторном и мешковатом хаки казался крупнее себя настоящего. Волосы его, темные и взъерошенные, переходили в бородку, короткую, блестящую и почти черную. Взгляд его также был черен и блестящ, особенно когда Герман бывал задумчив, что случалось с ним довольно часто. Так и сейчас, слушая рассказ Володи, он задумался над чем-то и не заметил, как тот закончил прокапывать третий штык.
– Давайте сменю, – сказал он, спохватившись.
Володя с сомнением поглядел вниз.
– Нет. Я его лучше и выберу сам, а потом ты уже сразу на штык пройдешь.
Он отложил штыковую лопату, взял совковую и стал выбрасывать землю. Володе легче было говорить, работая. Бездействуя, он обычно смущался. Володя вообще был застенчив – не той краснеющей, запинающейся застенчивостью, которая свойственна замкнутым и просто неуверенным в себе людям, а мягкой и почти детской, что ему даже и шло, ведь характер у него был соответствующий. Работа его раскрепощала. Иногда, рассказывая что-нибудь, он увлекался настолько, что прокапывал шурф целиком, несмотря на германовы протесты. Между ними, к слову, тоже было некоторое внешнее сходство. Володя вполне мог сойти за Германа двадцать
