в парке. Трудно, наверное, породниться с запахом, но зато сколько любви к этой черной и рыхлой земле!..
Стоп, тут что-то не так. Я эту землю люблю истово, но она про мою душу не знает, или я не знаю, что она знает. Не знает даже, что творится со мною от этого ее запаха. А деревья не только по-своему знают, но и по-своему реагируют. Между нами происходит какое-то общение, они посылают мне что-то и что-то вбирают в себя… И душа моя знает, что, каким-то недоступным моему восприятию образом, деревья тоже по-своему живут Главным и в Главном. И знают об этом. И думаю я, что они больше живут Главным и в Главном, чем многие люди… Что ж, если я не знаю языка деревьев, зато душа моя начинает его постигать…
Впрочем, в последнее время я особенно остро и виновато ощущаю свое родство со всей природой – не только с растениями, но и с камнями, землей, горами, водой… А вдруг это потому, что она, природа, зовет меня, говорит со мной, обращается ко мне. Может такое быть? Ведь я часто разговариваю с ней, почему бы и ей не поговорить со мною? А если это правда, что мне тогда делать? Я не могу понять, о чем она меня просит… А может быть, не просит? Может быть, готовит меня? Может быть, это потому, что мне скоро переходить в иное состояние?
Что есть природа? Все сущее. А после смерти остаемся ли мы ее частью?..
⁂
…Море ласкало меня тобою сегодня. Солнышко грело нежно. И тоже не приближалось, чтобы нежное тепло не стало жгучим огнем. У теплого воздуха – твои пальцы. Хорошо было лежать на берегу с закрытыми глазами и позволять ему обнимать меня. Хорошо бы увидеть тебя глазами и нырнуть в твои – целиком, без остатка. Прикоснуться. Улечься на донышке глаз твоих и коснуться губами души. Взять за руку. Прислониться щекой. А ты так далеко, так далеко сейчас, так недостижимо далеко, так недостижимо далеко вверху… Ах нет, нет. Ты в каждом листике каждого дерева, и в воздухе, и в музыке, и в Пушкине, и в морском прибое, и в лесной тишине. Ты – в молитве. Ты – в дыханье. И много тебя, и всюду ты. И каждая мысль – ты. И каждый вопрос – тебе. И каждое мгновение – с тобой. Потому что люблю. Потому что любим. Потому что Бог… Ты не ушел. Как Он не ушел. Вы вдвоем зовете меня оттуда, из вашей выси. А я тоскую по вам, плачу и мучаюсь, но подняться к вам не могу…
И опять наплыв. Так бывало уже.
Они, в том фильме, в «Барьере», летают почти как мы. Может быть, на самом деле они летают, совсем как мы, но в кино это трудно снять. В жизни полеты не требуют так много движений, все еще более плавно, и протяжно, и тягуче, и внутренне…
А мы? А как мы летали с тобой? Ты тоже сперва испугался? Или сразу поверил? Ты полюбил полеты. И захотел летать. И летаешь. И рождаешь полеты во мне. И у нас никогда не было и не будет так страшно, и непонятно, как у них после полета. Но не моя в этом заслуга. Не моя. Это все твоя любовь сделала и сотворила. Это все твоя любовь. Это она, любовь, дала мне крылья в самый первый наш день, через несколько минут после встречи. Мы еще ничего не знали, мы и думать не думали о том, что будем дружить, а тем более любить, а крылья уже были, уже были у меня, хотя я и не знала, что эти крылья от твоей любви. Я вообще не знала тогда, что они есть, крылья. Они от улыбки твоей появились. От лица твоего, чем-то внутри меня и тайно от меня узнанного и сразу родным признанного.
Ты давал нашей любви дыхание, образ, слово, песнь и, конечно, полеты. И вот теперь я мучаюсь от невозможности что-нибудь высказать, от необходимости летать в одиночку. Но почему в одиночку? Разве не продолжаются наши совместные полеты? Разве ты не прилетаешь ко мне, не летаешь со мною?
И все-таки они летают не так, как мы. Ну и ладно. Как мне стало легко и отрадно, когда они полетели. Как мне сразу стало дома, и я заулыбалась, хотя знала, что будет дальше и чем это кончится. Мне очень хотелось, чтобы они полетели, как мы – взявшись за руки, раскинувшись в небе, лежа на животе и чуть-чуть подгребая свободной рукой. Или лежа на спине, глядя вверх, совсем без движений. Или обнявшись… Но они летают по-своему, иначе. И все равно по-нашему. Они, правда, летают очень пластично, руки и тела будто танцуют в воздухе. И я поверила им, поверила, что они летают, даже ему поверила…
Хотя с ним не все в порядке, все-таки. Для него влечение – это что-то о мужском и женском, о красном и потном. И чудо полета происходит не с ним. Это она берет его в свое чудо, в свой полет.
Зато о ней и говорить нечего. Она знает главное, это же очевидно. О Влечении знает она, что Влечение – это та нежная и волшебная сила, которая влечет нас к любимым. К улыбке любимого, к душе любимого, к Богу в нем. Это нежная, святая, чистая сила любви. И это та космическая сила, которая влечет нас к Бесконечности, которая поднимает нас, возносит в полет, когда не мы летим, а нас летает, направляет, а мы отдаемся полету, и только души в нас устремляются все выше, влекомые этой прекрасной силой…
Потому что летать надо не от Земли, а к Небу!
Во всех моих прежних взлетах был толчок. И это было самое трудное: оттолкнуться, оторваться от земли, лечь на воздух и полететь. И не забояться, что упадешь, потому что иначе и в самом деле упадешь. Это было трудно, потому что я летела от земли, с земли. Потом я летела к небу, летала в небе, но взлетала с земли. И вот в какой-то момент впервые не отлетела, не летела с земли, а только к небу. И потому не нужно было толчка, преодоления. Ах, ну почему я не могу ничего объяснить. Это не умствование, не пустой треп.
