сумке парикмахеру? Искал ли ее кто-нибудь?
Нет, эта сумочка не имеет ко мне никакого отношения. У нас у всех что-нибудь валяется в доме в неподобающих местах.
Массаж длился целую вечность. Я расслабилась, закрыла глаза и находилась как бы в полудреме. Я изо всех сил боролась со сном, поскольку не уверена, что выгляжу хорошо, когда сплю, и не хотела, чтобы парикмахер увидел, как я пускаю слюни во сне.
Возможно, я все-таки уснула, потому что в какой-то момент почувствовала, как парикмахер массирует мне грудь. Я едва не подпрыгнула, одновременно открыв глаза.
Когда он делал мне прическу, мы не разговаривали. Он двигал руками медленнее, чем обычно, но я слышала его дыхание. Я старалась не шевелиться.
Я не спросила, сколько должна ему за работу. Просто оставила деньги на туалетном столике и поспешила домой.
На улице было холодно и ветрено, моросил дождь, а у меня не оказалось с собой шарфа. Возможно, я оставила его в парикмахерской. Я не могла вспомнить, брала ли его, когда выходила из дома.
Вернувшись домой, я ощупала свои волосы. Из-за дождя и ветра они стали мокрыми и грязными. Но больше всего я расстроилась из-за того, что прическа была испорчена накануне работы.
Я расчесывала волосы, когда пришло текстовое сообщение: «Похорон не будет, Бабл Ти кремируют раньше из-за трудностей с восстановлением лица».
Должна признать, я испытала облегчение, но одновременно новость меня огорчила. Как теперь выглядит лицо Бабл Ти? Ей было столько же лет, сколько и мне, поэтому я не могла представить ее такой же красивой, как в молодости. Возможно, как и я, она стала старой и уродливой, но я-то, по крайней мере, еще жива!
Внезапно я ощутила приступ ярости. Никто не уважал Бабл Ти при жизни, и никому нет дела до нее после смерти. Между тем, каждый человек заслуживает достойных проводов. Можно было поставить ее прах, можно было поставить фотографию. В конце концов похороны – это прощальный вечер. Я хотела проститься с ней и искренне поплакать.
Потом я сообразила, что ее родители, возможно, не смогли оплатить восстановление лица, поэтому им пришлось все отменить.
Прощай навсегда, Бабл Ти.
Меня душили слезы, но я не заплакала. Все-таки здесь была моя мама. Когда живешь с кем-то пожилым, любые слезы для него – это стресс. Тем не менее мне необходимо было выплакаться, выплеснуть слезы, накопленные мною для Бабл Ти.
Можно позвонить менеджеру «Сансет». Там много пожилых людей, и кто-нибудь наверняка сейчас при смерти. Старческие тела и разумы слишком уязвимы для суровой зимней погоды.
Не то чтобы я желала чьей-то смерти. Но если кто-то умрет, будут похороны, и кому-то все равно придется оплакивать покойного. Я профессиональная плакальщица и могу справиться с этим лучше всех. Не из-за меня к старикам приходит смерть, с чего вдруг я должна чувствовать себя виноватой?
Я позвонила в «Сансет», но мне никто не ответил. Вызов переключился на голосовую почту, где автоответчик посоветовал мне позвонить по другому номеру. Я набрала названный номер, но это оказался не дом престарелых, а какой-то отель. Я спросила оператора о доме престарелых, но она объяснила, что это новый отель и она ничего не знает про «Сансет».
Съездить ли в дом престарелых лично, или лучше поискать этот новый отель?
Куда они вообще делись? Даже если дом престарелых закрыли, они должны были куда-то переселить пожилых людей. Но куда?
В этот момент меня охватило чувство отвращения к самой себе. Муж был прав. От меня нет пользы, когда никто не умирает.
По-моему, муж тоже расстроился, когда узнал, что похороны Бабл Ти отменили.
– Никогда не слышал ни о чем подобном. Можно отменить что угодно, но только не похороны!
– Может, оно и к лучшему. Сейчас ты ее и не узнал бы, – утешила я мужа.
– Уверен, что узнал бы.
– Нет, не узнал бы. У нее изуродовано лицо.
– Не знаешь, когда ее будут кремировать? Мы можем увидеть ее до кремации? – спросил он.
– Я не знаю.
– Ты что, не хочешь?
– Не думаю, что это хорошая идея. Давай запомним ее молодой.
– Я помню, – ответил муж.
Я тоже помнила соблазнительную фигурку юной Бабл Ти и подумала, что муж, вероятно, никогда ее и не забывал.
– Кстати, Хого родила мальчика, – сказал муж, когда мы легли в постель.
– Сегодня?
– Да, хотя в больницу ее отвезли вчера вечером.
– Кто отвозил?
– Не знаю, не я.
– Все прошло хорошо?
– Да. Правда, ребенок немного недоношенный.
– Но он здоров? – спросила я.
– Вроде бы здоров. Только очень маленький.
– Малыши быстро растут.
Вскоре муж захрапел. Я не стала мучить его расспросами о Хого и ее сыне. Должно быть, он рад, что у них все хорошо. А если муж еще и думает, что он отец ребенка Хого, то сейчас он, наверное, на седьмом небе от счастья.
Раньше меня раздражал храп мужа, но теперь я вдруг осознала, что это уже ненадолго. Когда-нибудь его храп прервется навсегда, а запах сигарет и пота, который я так ненавидела, прекратит свое существование.
Если муж умрет прежде меня, я организую ему достойные похороны и искренне опла́чу его. Если первой умру я, кто же будет оплакивать меня? Возможно, когда я умру, мама будет еще жива – такое нельзя предсказать точно, – в этом случае меня оплачет она.
Если бы я могла что-то решать сама, то предпочла бы уйти без похорон. Пусть меня просто сожгут дотла и разбросают прах на заднем дворе – чтобы мои овощи росли еще лучше. Если к этому моменту мамы уже не будет в живых, единственным человеком на земле, который искренне поплачет обо мне, останется моя дочь.
Вспомнив о дочери, я подумала, что не получала от нее известий уже… Я даже не могла сказать, как долго. Честно говоря, она не была идеальной дочерью, и я не сильно по ней скучала. Она была обычной девочкой: кое-как сдала выпускные экзамены в школе и не отличалась особой красотой. Наверное, жестоко такое говорить, но женщина должна быть хотя бы красивой, если у нее не получается быть умной. Да и по дому она не очень-то помогала мне. Тем не менее она была моим единственным ребенком, и я обязана была ее поддерживать. Мне хотелось узнать, забеременела она в конце концов или нет. Я бы охотнее отдавала ей свои деньги, если бы у нее появился ребенок. С некоторых пор я хотела стать бабушкой.
Будь у меня внук, в моей жизни появился бы особый смысл. Мы с мужем
