меня это уже не касалось. Просидев почти год на суше, я был вынужден по примеру соратников написать заявление об увольнении. Деньги кончались, поэтому выбирать не приходилось: я согласился на должность третьего механика, что не соответствовало моей квалификации.
Побыв неделю свободным человеком, я связал свою судьбу с флагом Кипра.
Три пересадки – в Питере, Париже и Конакри – должны были привести меня в нужный гвинейский порт.
Меня ждал манящий теплом, жестокий и вечно неспокойный пиратский континент. Не стоит думать, что флибустьеры – романтическая принадлежность средневековья. Они существовали всегда, так как большая часть ценных грузов, начиная с нефти и заканчивая зерном, до сих пор перевозится по морю. Сегодняшние пираты вооружены ржавыми автоматами Калашникова, оставшимися в Африке с советских времен, и оснащены современными средствами связи и навигации, в том числе определителями данных кораблей. Пираты держат связь между собой и без труда выслеживают любое судно.
С недавних пор все суда были обязаны иметь на борту автоматический идентификатор, подающий сигналы о том, как называется корабль, куда идет, с какой скоростью, под каким флагом и в каких координатах находится. Пираты расшифровывали эти сигналы, узнавали подробности об интересующих их объектах и вычисляли, какое судно выгоднее брать. Проходя опасные районы, моряки старались отключать АИ.
Одним из опасных мест по-прежнему оставался Гвинейский залив, омывающий берега более десяти стран. На морскую транспортировку в этом регионе приходилось около двадцати процентов общемирового грузопотока и шестая часть танкерных перевозок нефти в мире. Последний год случаи пиратских нападений участились, но представители Военно-морских сил НАТО все еще заявляли, что обеспечивать безопасность судов в прибрежных водах должны власти западноафриканских государств, но те явно не справлялись со своими задачами.
Между пиратами из разных концов Африки пока наблюдалась разница. В Сомали, где около тридцати лет не существовало дееспособного правительства, была возможность держать захваченные корабли и множество заложников, что делало пиратство в Восточной Африке более доходным.
Западно-африканские – гвинейские – корсары, то есть нигерийцы и бенинцы, имели свой почерк. До последнего времени они не нападали на суда ради захвата заложников, интересуясь лишь деньгами и ценностями. Нигерийские «джентльмены удачи» прибегали к насилию и открывали огонь при малейшей попытке сопротивления. Бенинские корсары целенаправленно нападали на танкеры. Обычно они откачивали часть нефти с целью продажи на черном рынке после чего отпускали корабли.
Я предполагал, что их равнодушие к захвату заложников – лишь временное явление: пираты – типичные преступники, они должны были войти во вкус полнокровной деятельности и ни в чем не уступать коллегам из Сомали. Я оказался прав: последние происшествия говорили именно об этом. Возле берегов Экваториальной Гвинеи, в ста тридцати милях к юго-западу от порта Малабо, около полуночи по местному времени пираты ограбили контейнеровоз, шедший под флагом Либерии. Все, кто находился на судне, оказались в заложниках, и уже неделю о них ничего не было известно.
Днем позже греческий танкер с российским экипажем, приписанный к порту острова Мэн, был захвачен недалеко от столицы государства Того – города Ломе, несмотря на попытки береговой охраны этому воспрепятствовать. Произошла перестрелка, и пиратам удалось угнать судно. Двадцать четыре моряка, работавшие по долгосрочным контрактам с греческой стороной, уже неделю жили надеждой, что высококачественное дизельное топливо, находившееся в трюме танкера и стоившее дороже самого судна, сойдет за выкуп и позволит им вернуться домой.
Я пытался представить, как вел бы себя, оказавшись в пиратском плену. Был уверен, что не смог бы следовать инструкциям и ждать освобождения. Ярость заставила бы меня душить чужаков до последнего и быть расстрелянным.
Меня оскорблял запрет на личное оружие. При входе в каждый порт заполнялись таможенные декларации, и на борту не должно было находиться ничего подобного.
Охрана имела возможность затопить свое оружие перед высадкой и после получить новое, морякам же негде было его раздобыть. Поэтому в мыслях я был близок к нарушению закона, предполагая способы покупки его в Гвинее и место хранения на корабле.
Заторможенность чиновников ставила моряков в неподобающие условия и толкала на двусмысленные поступки. Каждый понимал, что судно должно защищаться, что на нем всегда есть место оружию, но оформить права на него в рамках международной конвенции не позволяли страховые компании – основные лоббисты статус кво о невооруженных судах. Их гонка за прибылью выглядела не лучше пиратства.
Таким образом, я кардинально поменял свою жизнь. Было жаль умиравшее Мурманское Морское Пароходство, но оно больше не давало возможности зарабатывать, и пришлось покинуть его.
Я был связан с ним с самого детства. Посещая по нескольку раз в неделю его музей, я помнил образы всех полярных капитанов и модели судов пароходства, знал наизусть выставку «От «Ермака» до атомных ледоколов». Подолгу рассматривал морские приборы, модели атомных реакторов и диораму «Освоение северного морского пути» со стоящим под разгрузкой судном и фигурками моряков на припайном льду. Слушал об участии моряков пароходства в полярных конвоях.
В восемь лет в зале, посвященном танкерам, меня принимали в пионеры.
В пароходстве работали отец и старший брат. После учебы в Питере туда поступил и я.
В Пулково-2, где я ждал регистрацию на рейс в Шарль-де-Голль, торопливо зашла Олеся, – по обыкновению красивая, сладко пахнувшая духами и рассеянная. Я говорил ей смотреть направо от входа, когда войдет, но она, секунду помешкав, пошла через пропускной пункт налево. Эскалатор контроля увез ее красную сумочку в другой конец зала. Не в силах ждать, когда она меня заметит, я бросился догонять любимую и с разбегу заключил в ее объятия, весело журя за привычную невнимательность. Я вдыхал фруктовый запах ее волос, с наслаждением прижимаясь всем телом к любимой плоти. Я настолько соскучился по Олесе, что почти не замечал ее теплого пальто и своей одежды… Но она – родная и прелестная – тотчас вырвалась и фыркнула: «Даже сейчас ты бухтишь!» Я поймал ее за руку и молча притянул обратно.
Сказывалась тревога ожидания: несмотря на восемь лет любви, каждая подобная встреча приносила немыслимые волнения. Краска румянца, учащенное дыхание и полные томной задумчивости глаза – все кричало о нежном волнении, царившем в ее груди.
Первым моим побуждением было найти удобный диванчик, но аэропорт состоял из стеклянных стен и перегородок, всюду сновали люди, поэтому мы отправились пить капуччино.
Ее светлый кружевной костюм был скромен, но несносно притягателен. Я сжимал ее теплую ладонь и не хотел слышать ее ироничных, насмешливых слов. Я не понимал, чем заслужил их, в то время как все делал лишь для
