свинец в золото при помощи философского камня, делающим эликсир вечной беззаботности из спиртового настоя сушеных насекомых лапок. И чтобы все тайные знания свои записать зашифрованными насмерть словами справа налево в гроссбух с пергаментными листами и замуровать его…
В детстве я и взрослым хотел стать таким же. Не тем, который каждое утро в метро на работу, вечером домой, купить три кило картошки и заплатить за электричество, а тем, который затемно сел в седло, надел на голову островерхий шлем, взял поданный женой меч‑кладенец, разрешил ей пробежать метров сто, держась за стремя, и… Понятное дело, что вечером обязательно домой с картошкой и квитанцией об уплате за электричество, но днем… Хотя бы днем.
* * *
…только заснешь – и вдруг проснешься от того, что надел часы наизнанку и время пошло обратно, но не туда, откуда пришло, а совсем в другую сторону, и ты за ним идешь за тридевять земель от своего дивана босиком по тонкому льду, и ноги мерзнут от того, что высунулись из-под одеяла, а в том месте, куда ты за ним пришел, нет ничего и никого – ни родных, ни друзей, ни птиц, ни даже мух или хомяков, а только застывшее навсегда время, и посреди него растет плакучая рябина с пятью или семью тонкими, изогнутыми от боли ветками, которую ты видел в прошлые выходные в ограде скита Никона, что в Новом Иерусалиме, когда приезжал туда на выставку картин младших Брейгелей рассматривать маленьких и очень маленьких голландцев, все эти глиняные горшки, бутылки, бочки, пьяных крестьян на деревенской свадьбе, нарумяненных шлюх, Иоанна Крестителя, проповедующего в пустыне, деревья, кусты, собак, лошадей, зарезанных свиней, кормящих матерей, чумазых детей, ворон, выписанных так тщательно, что по вороньим клювам можно сказать, о чем они каркают и… вы с рябиной говорите, говорите и наговориться не можете. И лет-то рябине всего пять или десять, а она уже все понимает, потому что плакучие быстро взрослеют. И на самом интересном месте разговора ты просыпаешься и видишь на светящемся циферблате часов, что прошло минут пять с того момента, как ты заснул, но в какую сторону прошло – непонятно.
* * *
Сидишь у окна, литература не кончается, до каникул всего две недели, солнечные зайчики набиваются в нос и там свербят, как сумасшедшие, ухо у нее прозрачное от солнца, и видно, как в нем извивается и сворачивается в маленький тугой клубок бесконечное слово «амфибрахий», чтобы пролезть – и все равно не пролезает. И на правом виске есть две медовые веснушки. Их сколько ни слизывай, а они все равно сладкие. И мокрые волосы после дождя начинают завиваться сами по себе. Завтра был дождь, и мы бегали под ним, и я простудился, и стал кашлять, и проснулся, и стал смотреть в темноту, в то место, где висят на стене часы, и думать, который может быть час и куда делись сорок с лишним лет, которые пролетели. Они точно были, но куда делись… И я перевернулся на живот, и стал их искать руками под подушкой, и при этом думать о том, что увеличение пенсионного возраста на пять лет – просто форменное свинство с их стороны, хотя с их стороны ничего, кроме форменного свинства, никогда и не было.
* * *
В пятницу лучше ложиться спать попозже, чтобы в субботу утром, часов в семь, не вскакивать по привычке, как оловянный солдатик, а спать и видеть во сне, как ты проезжаешь это время на скором поезде, а там, на этом полустанке, все снегом занесено, ярко горят безжалостные лампы дневного света и на платформе стоят заспанные продрогшие люди в тонких городских пальто с ноутбуками и передают друг другу бумаги. И ложишься, и просыпаешься в четыре утра, и никак не можешь заснуть опять, и смотришь в окно на снежную бурю, которая из последних сил покрывает и никак не может покрыть мглою светящееся городское небо над головой, на крутящиеся снежные вихри, на засыпанную снегом до самого края луну, на занесенную снегом кровлю соседнего дома, на запоздалого путника на трамвайной остановке – и кружке, которая внутри тебя шепчет и шепчет «выпьем с горя», отвечаешь: «Выпьем. Обязательно».
* * *
Можно прочесть множество исторических работ о нашем времени, можно прочесть дневники, записки, романы и повести, можно посмотреть документальные и художественные фильмы, а можно просто набрать в поисковой строке Яндекса «как учит нас», и первым, что выпадет, будет «как учит нас господь молиться, если мы желаем что-то получить», а вторым «как учит нас коммунистическая партия».
* * *
…И вот уже к килю фрегата приклеены шпангоуты, уже установлены пиллерсы и бимсы, рейками и грушевым шпоном обшит корпус, медными гвоздями прибит бархоут, и можно приступать к палубе – напилить палубных досок толщиной не больше миллиметра и шириной пять, просверлить в них тысячу пятьдесят шесть отверстий диаметром три десятых миллиметра, взять тростник или бамбук, расщепить его на волокна, волокна протащить через калибровочную доску с отверстием… и тут жена велит сходить в магазин за луком, картошкой и подсолнечным маслом, потому что все кончилось еще два дня назад… в три десятых миллиметра и только потом, когда просверленные палубные доски приклеены к палубному настилу из тонкой фанеры, которая приклеена к бимсам… и проверить у сына геометрию или физику, не говоря уже о том, чтобы сходить на родительское собрание и выяснить, наконец, почему у него второй год сплошные тройки по русскому языку и… вставлять, вставлять и вставлять эти калиброванные волокна в тысячу пятьдесят шесть отверстий диаметром в три десятых миллиметра, чтобы за два или три месяца ежедневной работы по вечерам и ночью управиться с палубой и… вспомнить, когда она была в последний раз в театре, невозможно вовсе не по причине склероза, а потому, что… самое сложное в фал-кнехтах – это фрезеровка пазов под шкивы миллиметровой фрезой на настольном немецком фрезерном станке, который стоил почти половину так и не купленной шубы жены, хотя она об этом и не узнала, а если узнает, то… спи со своим фрегатом, целуйся с ним, пусть он рожает тебе детей, делай с ним что хочешь, и эти фал-кнехты можешь засунуть себе знаешь куда, а моих сил больше нет, так и знай, что… шкивы надо выточить из латуни на токарном станке, сделанном из электрической дрели, а потом пилкой для ногтей, которую она уже купила себе новую… потому что я женщина, а не какая-нибудь
