class="p1">Сколько раз в мерзлоте окопов мечтал о первой ночи с любимой женщиной, как желал ее, как представлял тепло ее живота под своим животом, сливовый ее сосок на своих губах, пшеничные ее локоны между своих пальцев. А держа в руках, потерял. Потерял, как и свою Москву. Пока бегал по делам, увидал, Москве на него наплевать с высоты всех семи холмов. Он догадывался, тут не прифронтовой город. Но все же. Так самовлюбленна Москва, так повернута к себе и в себя, что обида грудь вояке разрывает. В глазах встречных калек один вопрос: за что воевали? Нужен ли стране и городу его добровольческий порыв тогда в 1914-м? Не выброшенные ли два года жизни? Выпиленные аккуратненько два бруска из плотной древесины жизни с ее годовыми кольцами. Москва не заметила те окопы, траншеи, блиндажи и гробы. Здесь по-прежнему гуляют «У Мартьяныча», ходят в дома терпимости, ставят на ипподроме и в казино. Здесь идет жизнь удачливых, а под неудачниками подразумеваются те, что попали на фронт. И вот посреди всеобщего светопреставления и вселенского равнодушия у него могло быть свое собственное маленькое муслиновое счастье. Которое теперь вовсе невозможно.
1916. Обитатели дома трезвости
Витавшая в воздухе 1914 года всеобщая одухотворенность, священное единение, упоенность войной рассеялись, осев пеплом в сердцах и душах к году 1916-му.
Дом трезвости жил деятельной ежедневной жизнью, но при том общая оцепенелость и подавленность росли ото дня в день. То и дело приходилось унимать чьи-то слезы и ссоры, у персонала кого-то отпевали, а кто-то и без вести пропадал. В глаза бросалось нарастающее количество белого и красного цвета: забинтованные конечности направленных на восстановление в больницу раненых с проступающей на бинтах кровцой. Доктор Вепринцев утешал себя осознанием, что главное все-таки происходит, движется, приближает развязку, а лучшее все-таки наступит. И каждый добредет до собственного долженствующего конца. Всем выпишут подорожную. Никто безбилетником не останется.
Арсений Акимович полюбил заходить в палаты к унтерам. Унтера неминуемо шли на поправку, кто быстрее, кто медленнее, и вечерами обсуждали возвращение на фронт. В Доме трезвости уход им обеспечили преотличнейший, лучше, чем в профильном по ранению госпитале неподалеку, в Лефортове. Лефортовская лечебница для военных переполнена и едва справляется с наплывом калеченных. Доктору нравилось не то чтобы толковать с унтерами сводки или слушать окопные байки, а, главное, видеть здоровые глаза, без чертовщины в зрачках. Унтера, повидавшие в боях всякое, казались при том свободными от психопатии, разлагающей умы и души некоторых гражданских. В городских собраниях, на митингах, в театрах, в городской бане – всюду ощущалось состояние самоподзавода, истеричности и излишней экзальтации.
«Уксусников» выписали. Но поступали новенькие с разного характера травмами. За покушения на собственное тело их признавали душевнобольными и развозили по психиатрическим лечебницам. Так на Преображенский Камер-Коллежский попали двое с обширными гнойными поражениями кожи: один сумел ввести себе под кожу карбоновую кислоту, другой – постное масло. Третьего доставили с опухолью груди, оказалось, втирал в грудь табак. Попадались и неопытные симулянты, разгонявшие сердце настойками и отварами; как действие отвара заканчивалось, сердце приходило в обычный ритм. Перед доктором вставала проблема: уведомлять полицию и армейский комиссариат о «выздоровлении» таких пациентов или скрывать подобные факты. Лишних сношений с инстанциями он не любил. Но и бесконечно держать притворщиков на довольствии не имел права. Как правило, намекал на добровольный уход из больницы. Таких «бегунов» потом разыскивали или делали вид, что разыскивают. Но их не становилось меньше, и в Доме трезвости все новые «увечные» звались «уксусниками». Некоторыми нынче и тюремное заключение принималось за благо, лишь бы на фронт не попасть.
Из «стареньких» в Доме трезвости с начала войны остались трое: Поэт, Метранпаж и Черепахов. Первым оставил лечебницу Чуйко по прозвищу Солдат. Он рвался в армию, не скрывал, что уйдет. Усиленные меры по охране здания и двора не принесли результата. В записке кривым почерком выведено: «Родину иду защищать. Пить не буду. Доктора не вините. Планида у меня такая». Вслед за ним исчез Ямщиков, незаметно, грозовой ночью, не оставив записок или объяснений на словах. За неделю до того объявились его односельчане, с виду ломовики, навещали два дня подряд, шушукались в сенях и на крыльце, поскольку далее комендант их не пущал. Ямщиков исчез вместе с казенной простыней и наволочкой, куда, должно быть, сложил свой скарб и продукты из кухни, каких не досчиталась утром кухарка. Пациента Календарёва неожиданно забрали в семью, под домашнее наблюдение. На радостях тот записал в собственный бумажный календарь новый праздник – «Памятный день высвобождения из плена психички на Преображенском валу».
Менее остальных «стареньких» вызывал опасения в душевном нездоровье Метранпаж. Он часто заглядывал на докторскую половину вести задушевные беседы, хвалил Дом трезвости, персонал, божился более в рот капли не брать, собирался креститься, токмо не выбрал между молоканами и хлыстами. Метранпажу стали пуще доверять, отпуская его в монастырь поглазеть на службу и в город. Из монастыря он возвращался умиротворенным, из города – возбужденным, рассказывал, как навещал свое бывшее место службы на улице Девятой Роты – типографию мануфактурщика Горбунова. Уходить в «мир» не хотел, но в планы закладывал-таки возможность возвращения на место наборщика. Он-то как раз на войну не рвался и приставал ко всем с предложением повредить ему барабанные перепонки. Комендант, устав от приставаний, обещал для верности отрубить ему конечность, с таким-то увечьем точно в солдаты не забреют. Метранпаж обижался и объяснял, что наборщику без конечностей никак нельзя.
Не стремился в солдаты и Поэт. Тот убеждал окружающих, что родину необязательно защищать на поле боя, писал патриотические стихи и воззвания. Поэт хвастал, что в последнее время открыл в себе визионерские способности, грозил всем «убийцам» карой небесной, предрекал Дому трезвости падение, как Риму, и всем, кто пробегал мимо, предлагал предугадать будущее.
– А все-таки вы выйдете за меня, Евгения Арсеньевна, – подкарауливал он дочь доктора.
– Пиита я недостойна, – парировала та, на бегу справляясь с испугом.
Поэт, убежденный в своем грандиозе, давно не скрывал влюбленности в дочку доктора и никуда не собирался деваться из Дома трезвости, где проживает его ненареченная невеста. Поэт требовал выписать ему сильные очки, слабовидящих не берут на фронт.
Самым сложным из старых пациентов по-прежнему оставался Черепахов. Но и тот радовал; в поведении его наметился крен в сторону нормальности, трезвости сознания. Доктор радовался заметной адекватности движений и реакций больного, да и глазам, в которых появилась печаль. Черепахов, как и прежде, ни с кем не говорил, помимо коротких, отрывистых
