цвета. В разных местах зала над круглыми отверстиями в полу подвешены лампы, подобные той, которую настраивал ангел.
Табунщиков (косясь на борщ). Скажи-ка, любезный, а что это за место?
Платон. Сам видишь, небеса!
Жеребилов (озираясь). Посмертные?
Платон. Зачем посмертные? Обыкновенные. Тутошние. Они первые, они же и последние. Единственные и неповторимые.
Не желая показаться негостеприимным, Платон нехотя выбирается из-за стола. Обут он в тряпичные тапочки на босу ногу, купленные на вьетнамском рынке. Тапочки дырявы и едва держатся на его ногах.
Табунщиков. Постой-ка. А как же полеты в космос? А спутники?
Платон. Да не было никаких полетов! Вернее, были, да только в самом начале, в шестидесятые еще. Хлопот нам тогда доставили! Фанеры, фанеры одной сколько ушло! Разве можно так, а? Я вас спрашиваю? Конструкция хрупкая, еще с Древней Греции стоит, а вы тут… разлетались.
Табунщиков (недоверчиво). Это что же, нам по телевизору брехню, выходит, показывают?
Платон. Спрашиваешь! Остальные полеты – надувательство, конечно. Инсценировка. Они как увидели, что дело нечисто, затею эту с космосом живехонько свернули. Ракеты ведь пропадают, а назад – ни слуху ни духу! Да простому обывателю этого не объяснишь, вот и тянут комедию который год. Из престижа. А космонавты все целы, работают у нас на разных должностях. Ангел-то, ангел-то – видел? Это Алан Шепард, американский астронавт.
Табунщиков. А Юрка Гагарин?
Платон. И Юрка здесь. Большой начальник теперь! Двадцать четвертый квадрат, над Америкой. Уж он им кукиш-то показывает! И Валька Терешкова. У нее семнадцатый, Индонезия. Ох и вредная баба!
Тем временем остальные подходят к портьерам, отделяющим зал от соседних помещений.
Юра (заглядывая за первую портьеру). Девки! Девки голые купаются! Гречанки! Пойду, поближе подберусь.
Сладострастно хихикая, скрывается за портьерой. Заинтригованный Герман заглядывает туда же.
Герман (остальным, смущенно). Я только на одну минуту! Спросить кое-что. (Скрывается.)
Жеребилов (заглядывая за вторую портьеру). Тоня, доченька! Живая! Господи, живая! Подожди, я иду!
Рванув портьеру, скрывается за ней. В темноте на мгновение вспыхивает яркий свет.
Володя (заглядывая за третью портьеру). Это ты, Белая Тара! Я иду к тебе, о воплощенная женственность! (Бормоча мантру, скрывается.)
Табунщиков (рассеянно провожая их глазами). Но погоди же! А звезды? А космическое пространство?
Платон. Да вот они, твои звезды. (Подходит к ближайшей лампе.) Это, например, Тау Кита. А вон та, побольше – Альфа. Которые с затворами, те мигают, а которые без затворов, те, значит, так. (Повернув рукоятку на лампе, показывает, как мигает «звезда».) С виду прибор, конечно, простой, да не совсем. (Доверительно понизив голос.) Я тут систему световой сигнализации придумал, вроде азбуки Морзе, но похитрее. Чтобы посредством звездного света внушить человечеству идеи добра, но только так, чтобы там, внизу, никто не догадался, что это мы им подмигиваем. И чтобы учить эту азбуку никому не пришлось, чтобы она в самую душу человеческую проникала! Чего они даром светят, правда же? А так и польза от этих огонечков, и нам занятие. Совет мою идею одобрил, даже Юрий Алексеич проголосовал. Первая фраза была такая: «Старый друг лучше новых двух». Каково, а? (С гордостью косится на Табунщикова, оценивая эффект.) И просто, и поэтично, и за душу хватает. Потом еще были такие слова: «С миру по нитке – бедному рубашка». Долго я над ними думал, сам понимаешь – тут на каждом слове большая ответственность. Нужно, чтобы и современно, и доходчиво, и про социальное значение не забыть. Да вон у меня на столе целая папка с заметками…
Табунщиков. И как, помогает?
Очевидно, эти слова больно задевают Платона. Мечтательная улыбка сползает с его лица. Некоторое время он молчит, угрюмо уставившись в пол.
Платон (с сердцем). Не смотрят! Ей-богу, ни одним глазком! Лень им голову поднять, негодникам! Ну что стоит на пять минуточек выйти вечерком и на звезды полюбоваться? Так нет же, по кинотеатрам расхаживают! По дискотекам! Сказано ведь в Писании, что в конце времен звезды спадут с неба, вот они и спали – не нужны больше никому. Я подумываю усилить свечение, может, хоть так подействует? Вот только за технику опасаюсь. Лампы старые, эдисоновские, могут и не выдержать еще. А на складе таких почти не осталось.
В эту минуту занавесь за его спиной с легким шорохом поднимается, и на сцену выходит невысокая, чуть полноватая женщина в переднике, лет пятидесяти пяти. Передник, красный в белый горошек, слегка присыпан мукой, но в остальном вид ее опрятен и сановит: седые волосы завиты в мелкие букольки, ногти пунцовеют свежим лаком, в ушах сверкают крупные золотые серьги, на платье, сером с черными рукавами-буф – ни пылинки, ни пятнышка. Это теща Табунщикова, Настасья Федоровна, королева запеканок и кулебяк. Узнав ее, он с радостью делает шаг навстречу, но теща его даже не замечает.
Настасья Федоровна. Пойдем, Платошенька, я тебе свеженького приготовила! (Глянув на борщ, с укоризною.) Что же ты, родной, вчерашнее-то ешь? Разве можно с твоим желудком?
Платон (умягчившись лицом). Да вот, Настасья Федоровна, всё в трудах, и присесть толком не дают…
Табунщикова прошибает холодный пот. Он понимает, что в здешней реальности Настасья Федоровна не его, а платонова теща.
Настасья Федоровна (уводит Платона под руку). Пойдем, пойдем, я тебе курничек испекла!
Платон. Курничек я люблю! А вот желательно еще гарнирцу вашего, как его, запамятовал…
Настасья Федоровна. Каши гурьевской? Сварю, голубчик, непременно сварю, как раз к ужину поспеет…
Табунщиков. А как же я? А мне что делать?
Настасья Федоровна (строго оглянувшись на него). А вам, Александр Саныч, землю копать. Землю!
Платон с Настасьей Федоровной, любезничая, скрываются за портьерой. Табунщиков, оставшись в одиночестве, подходит к пробоине в полу и озадаченно смотрит вниз.
Табунщиков. И как теперь до нее добраться…
Из пробоины льется голубое свечение, озаряющее его лицо.
Занавес медленно опускается.
Глава 17
Туман
1
На другой день после нападения в лесу, когда только крепкие стекла фургона защитили их от града камней, археологи вели разведку в пустынном местечке на берегу Сечи. Оживленная московская трасса, еще вчера успокоительно шумевшая в стороне, теперь осталась далеко позади; ненадолго сблизившись с нею, команда снова уклонилась к востоку, в дебри.
Широкая и величественно-живописная в своей равнинной части, то есть в окрестностях Покровского и далее на юг, здесь, ближе к своему истоку, Сеча выглядела куда скромнее и образовывала сравнительно узкий и длинный изгиб, с невысокими
