выскальзывает из пальцев и падает на каменную плитку вестибюля. Экран трескается. Элин отпускает проклятие и наклоняется за ним, пытаясь ухватить.
– Ну… Он звонил сегодня утром, спрашивал, где я.
– Когда он успел заметить твое отсутствие?
– Он пришел в школу, чтобы повидаться со мной, а там ему сказали, что я взяла освобождение от занятий по семейным обстоятельствам. Он спросил, что это за обстоятельства. Встревожился, понятное дело.
– Но ты ведь ему не рассказывала?
– Я сказала ему, где мы.
– Но ведь не сказала зачем?
– Я соврала, что помогаю тебе с новым проектом. Кстати, он уже и так знал, что ты здесь родилась. Откуда ему стало это известно?
– Всего не скроешь. Он узнал об этом, когда мы поженились, – увидел в моих документах. Я ему сказала, что мои родители были здесь проездом и меня угораздило родиться именно на этом острове.
Лифт медленно едет наверх. Элин колотит озноб, она вся дрожит. Алиса стягивает с себя кофту и накидывает ей на плечи. Элин смеется:
– Что ты делаешь? Ты ее так только намочишь. Не видишь разве, на что я похожа?
– Шерсть согревает, даже когда она мокрая. Ты сильно замерла, тебя всю трясет.
– Спасибо. Какая же ты у меня умная, заботишься обо мне.
Они лежат в постели под толстым пуховым одеялом. Желтые, цвета охры, стены внушают удивительное спокойствие. Алиса заказывает в номер горячий шоколад и печенье.
– Расскажи мне поподробнее о пожаре, мама. Что тогда произошло?
Элин что-то неразборчиво мычит, натянув одеяло до самого носа.
– Я видела тело, – шепчет она и замолкает.
– Чье тело?
– Эдвин был рядом со мной, он лежал позади меня на поле. Я видела Мике, он погиб. А мама кричала и выла. Она стояла на коленях во дворе, и эхо ее воплей до сих пор раздается в моих ушах.
– Это был последний раз, когда ты ее видела?
– Да. Потом мы вместе оказались в больнице, но там мне не удалось с ней встретиться.
– Но почему ты решила, что все случилось по твоей вине? Я не понимаю.
– Мы часто разводили костер на берегу. Мы с Фредриком. В тот вечер я была одна, он уехал к своей матери в Висбю. Я развела слишком большой костер, а потом уснула рядом с ним.
– И огонь распространился дальше, – закончила Алиса.
Элин кивает, ее голос становится гнусавым, глаза наполняются слезами.
– Эрик остался лежать в сарае, в шалаше, который он смастерил вместе с Эдвином. Во время пожара вся постройка обрушилась на него. У меня был шанс его спасти, но я не могла утащить на себе двоих. Он был слишком тяжелым, и поэтому я сначала взяла Эдвина.
– Почему ты сбежала?
– Потому что все, кого я любила, погибли по моей вине.
– Но твоя мама…
– Тебе не понять. Тебе никогда этого не понять. Ты даже не представляешь, какой она могла быть в гневе. Она убила бы меня на месте, если бы узнала правду.
– Лично я не могу представить свою жизнь без тебя. Ничто бы не заставило меня расстаться с тобой.
– Тогда все было иначе. Она была еще слишком юной, когда родила меня, и никогда меня не любила.
– Как ты можешь такое говорить? Как мать может не любить свое дитя? Конечно же она тебя любила!
– Нет. Я никогда не слышала от нее подобных слов. Ни разу.
– Я люблю тебя.
Элин поворачивается к дочери. Подбирается поближе и молча гладит по голове.
– А ты мне подавно такого не говорила, – обиженно добавляет Алиса.
Элин вздрагивает и убирает руку:
– Говорила.
– А вот и нет.
Элин не отвечает. Поворачивается на спину. Они лежат спокойно рядышком. Элин разглядывает белую штукатурку на потолке, прихотливый узор лепнины, вырезанный рукой человека.
– Выходит, ты бы меня бросила? Если бы я в чем-нибудь провинилась?
Неожиданный вопрос дочери заставляет Элин вздрогнуть. Но только она открывает рот, чтобы ответить, как ее спасает решительный стук в дверь. Алиса сбегает вниз, чтобы открыть. Элин ждет, что дочь вернется обратно с чашкой горячего шоколада, но она появляется с пустыми руками. На ее лице написано волнение.
– Там какой-то человек хочет с тобой встретиться, – говорит она.
Элин подскакивает на постели:
– Ты что, впустила в номер незнакомого человека?
Алиса мотает головой, лохматые кудряшки падают ей на лоб. Элин нерешительно улыбается, глядя на ее возбужденное лицо.
– Он стоит в коридоре и ждет. Поторопись!
Париж, 1984
Шесть дней в неделю все шло хорошо, за исключением воскресений. Пережить воскресенья оказалось труднее всего, потому что в свободные от работы дни одиночество и тоска прорывались наружу и деваться от них было некуда.
Две недели в Париже превратились в четыре месяца. Контрольные фотосессии постепенно сменились настоящей работой, и во внутреннем кармашке ее дорожной сумки росла стопка купюр, которые она там прятала, чтобы не нашли подруги по комнате. Элин быстро научилась правильно смотреть в объектив, чтобы подать себя в самом лучшем виде, чуть прищуривать глаза и опускать нос, чтобы губы казались более пухлыми. На смену поношенным шмоткам, в которых она приехала из Фарсты, пришла новая одежда.
В Париже не было никаких ветров, дующих с моря. Он был таким же тесным и душным, как и пригород Стокгольма, в котором она жила. Только дома и асфальт. Временами она ходила в Булонский лес, но там почти не встречалось лесных или полевых цветов, в основном только декоративные, специально посаженные и коротко подстриженные газоны. А когда ей сказали, что здесь опасно, поскольку лес просто кишит проститутками и их клиентами, то она вообще перестала там бывать.
Чаще всего она гуляла по набережным Сены. Снующие туда-сюда катера и лодки поднимали на реке волны, а бурлящий звук моторов напоминал о море и скалах, которых ей так не хватало. Вот только пахло здесь совсем иначе. У берега постоянно скапливался плавающий мусор и воняло какой-то кислятиной.
В то воскресенье она сидела на скамейке, спрятав лицо за розовыми очками, которые напоминали ей о прошлой жизни. Осеннее солнце больше не грело, внезапно ставший ледяным ветер остервенело гонял по асфальту палую листву. Она чувствовала себя уставшей и вконец измученной.
По тротуару ходили люди. Причем не по одному, а парами или целыми семьями. Взявшись за руки или держась за локоть. Она слышала смех и звуки незнакомой речи. Французский по-прежнему оставался для нее тайной за семью печатями. Она умела здороваться и прощаться, произносить простые фразы. Но и только. Фотографы изъяснялись на английском с таким
