я смотрел на шляпу. Что с ней сталось? Один мой приятель, в которого стреляли, рассказывал, что чувствуется удар, хоть и не слишком сильный. Безопасное место – Юта, где я неделю работал у фермера. Ел вместе со всей семьей. Моя учеба в колледже произвела на них впечатление. Я сказал, что у меня умерла жена, и они очень мило со мной обращались. Привычка беспричинно врать весьма кстати.
Ночь сырая и теплая. Бросил в костер охапку зеленого папоротника, чтобы выкурить комаров, дым вьется, клубится над огнем, над палаткой, добираясь наконец до крыши из переплетенных надо мной сучьев. Безлунная ночь. Я спал в Испании, где никогда не был, под лимонным деревом, на коленях угнездилась гадюка, ища тепла. Слышится запах дыни, разбитой об крыло трактора, на землю брызжет сок, семечки. Сбросил с себя всю одежду, прошелся вокруг костра в ботинках, вглядываясь в темноту по периметру. Вдали тоненько лает собака. Койот. Может, довольно близко, ведь неумолчное журчание ручья глушит звуки. Я поежился, придвинулся к огню, стоя в клубах дыма, пока глаза не заслезились. Если в центре Земли огонь, почему почва не нагревается. Мозги для науки не приспособлены, или еще что-нибудь, удерживают только то, что цепляется, как репей. Или всякие странности и причуды. Ощупываю свое тело, как врач в поисках отклонений. В новом мире мышцы превратятся в эксцентричную финтифлюшку. Ни к чему рельефная мускулатура, никакой бездумной работы, а нечто другое. Работа. Помогаю отцу и деду собирать сено. Наваливаем в телегу вилами, пока не вырастает огромная шаткая куча, потом лошади тащат телегу к сараю, где сено будет сложено на сеновале. Я совсем маленький, вилы тяжело поднять. После ужина иду с дедом в сарай смотреть дойку коров. Четыре соска. Под моими собственными пальцами молоко никогда не текло, хотя я тайком пробовал. Дед нацеливал сосок, брызгая мне в лицо, или направлял молочную струйку в рот жившей в сарае кошки, которая этого всегда ждала. Сено сбрасывали вниз, раскладывали длинными валиками перед стойлами, носили лошадям. Я страшно не любил ходить следом за лошадьми, каждое поднятое копыто должно было опуститься. Ходили рассказы об убитых и покалеченных одним ударом, нанесенным из-за сарая. Бык на привязи, которого водят за кольцо в носу, безопасен. Работа притупляет мозги, толкает на вечные поиски приятного местечка, где можно забыть об усталости. Приходится вручную засыпать фундамент, тогда как бульдозер нагромоздил бы стену земли, которую лопатой кидаешь неделю. Колодец копали, копали, пока не выкопали яму в десять на десять на десять футов. Дерева на обшивку не было. Протяни на тысячу футов водопроводную трубу в чудовищную жару за доллар в час без сверхурочных, перетаскай из грузовика удобрения в металлический куонсетский ангар[11] в противогазе, потому что мешки иногда рвутся. А тяжелее всего носить двенадцатидюймовые бетонные плиты по семьдесят футов каждая для дома, облицованного под кирпич, наверно, по тысяче таких плит в стене. Перенеси в день вручную тридцать пять тонн. Слишком устаешь, чтоб трахнуться, порыбачить, сходить в кино, руки онемевшие, неуклюжие. Кто-то должен это делать. Только я больше не буду. Под Стоктоном раскинулось бобовое поле, не видно конца. Обираем грядки, два цента за фунт. За двадцать четыре дня заработал семь долларов, тогда как девушка-мексиканка, с которой я познакомился в Салинасе, получала в среднем четырнадцать долларов в день. Нашел работу на грузоподъемнике на консервном заводе в Сан-Хосе.
В спальном мешке слишком сильно чувствуется запах дыма от моей кожи. Спя телом, но бодрствуя духом, вспоминаю, как ехал через Толедо, Детройт, Лансинг, добрался, наконец, до района, который мне нравится, к северу от Маунт-Плезант и Клера, повернул налево, проехал еще восемьдесят миль через Эварт до Рид-Сити. Мимо дороги к той самой хижине. Здесь в лесном шалаше жила настоящая ведьма, питалась ягодами и вареным опоссумом, другими зверьками, только что сбитыми на дороге машинами. На дорогах каждый год гибнет триста пятьдесят миллионов животных. Одним летним вечером я насчитал восемьдесят на участке дороги к западу от Клера. Они так и не поняли, что это уже не их мир. На всей земле давят, наверно, миллиард в год. Несколько лет назад в Массачусетсе я сбил лису, вильнул, остановился, увидел, как она скрутилась в плотный клубок на обочине. И размозжил ей голову домкратом, потому что спина была сломана, волочилась вывернутая задняя лапа. Лиса рычала, скулила, пытаясь уйти. Нельзя было оставить ее умирать несколько дней – в феврале – марте во время случек они бегают свободно, без обычной осторожности.
Рид-Сити, где прошли мои самые лучшие годы, показался жалким, маленьким, некрасивым, и я его быстро проехал. Ничего нет скучнее идиллии детства. Видишь мир с высоты трех-четырех футов, с небывалым изумлением запоминаешь все, что в дальнейшие годы просачивается, узнается, сберегается, собирается из крох в отвращении к настоящему. Безнадежно переживать это снова и снова, смаковать лишь хорошее, забыв о бесчисленных ранах, которые, видимо, лежат глубже и постоянно компенсируются силой. Впрочем, один врач-психолог, к которому я ходил, уверял, будто я живу, как ребенок. Поэтому мне нечего приукрашивать свое детство или избавляться от нынешних горестей. Я по-прежнему оставался ребенком, возможно, с малыми шансами стать еще кем-то. Отлично. Вечно бросать школу, работу, охоту, рыбалку, бродяжничать, подобно ребенку, пресытившемуся конфетами или новыми играми. Я даже время от времени лазаю по деревьям, убедившись, что никто не видит. Новизна, как говорится, жертва стремления к переменам, новая улица, по которой идешь в новом городе к новому бару, новая река с новым мостом, откуда смотришь вниз, новый писатель, читаемый поздно ночью в новой комнате. В Уолтеме под Чарльзом на несколько недель Достоевский после того, как я бросил работу на посудомойке в итальянском ресторане. В одну ночь Бостон стал Санкт-Петербургом, на два фута заваленным снегом. Перебрался на Сент-Ботольф-стрит, оставил работу, скопив сотню долларов. Комната до того плохо отапливалась, что я целый месяц носил выброшенное отцовское пальто, даже в постели, а когда тепло начало поступать бесперебойно, снял, вывесил проветривать за окно. Алкаш из соседней комнаты мочился в окно, чтоб в туалет не спускаться. Я записал свои мысли на двух желтых блокнотных страничках и весной снова двинул в Нью-Йорк, надеясь уехать оттуда в Швецию, скопив достаточно денег. После пятимесячной безработицы и токайского вина в Нью-Йорке отправился в Мичиган, где за следующие четыре месяца сумел скопить семьдесят долларов, поехал в Калифорнию автостопом. Все подсаживавшие меня водители грезили о горах золота, спрятанных в зелени Перу, о
