ли петь, то ли произносить речитативом какую-то длинную песнь, я встрепенулась и принялась вслушиваться в надежде понять – тщетно: тут и Бог-Отец, и Иисус Христос, Которого распяли, и Соборная Церковь, и даже Понтийский Пилат… Все смешалось в голове окончательно – но вдруг резанула ум заключительная, с особым торжеством пропетая фраза: «…воскресения мертвых и жизни будущего века». Что-то будто заломило в груди, я закрыла глаза – и понеслись под веками быстрые образы: кошачий глаз луны над будто ртутью облитыми, еще голыми ветвями яблонь, далекий бисер неведомых галактик, странная, томительная радость от стремления не то вверх, не то вглубь, тихий человеческий голос в мерцающей полутьме: «…история еще не начиналась… Она начнется там, в той, настоящей жизни будущего века…». Вот, значит, о какой будущей жизни говорил Игнат год назад в пасхальные апрельские дни, – а мне-то казалось, что это какая-то исключительная, только его вера! Но внезапно выяснилось, что десятки простых людей от всего сердца повторяют те же слова! Для них это нечто естественное и близкое! А для меня? Да, теперь и для меня тоже. Игнат сказал, что мы вспомним свою жизнь и всю человеческую историю, как спутанный кошмарный сон, – но ведь пока она еще длится! И та, другая, в которую все эти люди так верят, в чем-то зависит от предыстории, которую мы творим сегодня – и сообща, и по отдельности…
Поэтому я буду писать дальше, записывать все, что услышу, увижу и почувствую, чтобы потом показать и объяснить дочери, другим детям, которые обязательно еще родятся у меня, и, быть может, внукам… Если раньше удастся понять это самой…
И еще – подойду завтра на работе к Вере Ивановне и попрошу ее дать мне какое-нибудь новое, более серьезное задание: я откуда-то знаю, что это поможет хоть на минуту приблизить не только победу русской армии в этой, еще несовершенной истории, – но и начало той самой, настоящей, известной сердцу жизни будущего века.
***
Дочитав, Арс понял, что скоро заснуть не сможет. Он никогда не читал ничего подобного. Ему вдруг вспомнилось как, совсем маленьким мальчиком, видя маму за чтением, он иногда просил ее рассказать, о чем книга, – но мама неизменно отвечала: «Это для взрослых. Сейчас ты все равно не поймешь». Он вздыхал, доставал из своего детского секретера любимую «Лесную газету» и принимался разглядывать рисунки, с особенным уважением косясь на читающую маму: в те минуты само понятие «взрослая книга» он ощущал чем-то священным, с трепетом предполагая, что в ней написано нечто настолько сложное, важное и полностью ему недоступное, изложенное такими непостижимыми словами, что он, наверное, никогда не сможет стать взрослым настолько, чтобы прочитать и понять вот эту, например, толстую темно-оранжевую книгу в маминых руках… Уже взрослым он узнал: то были «Три мушкетера», купленные по талону за двадцать килограмм макулатуры, которую мама приперла на себе к приемному пункту, а потом еще целый день отстояла в очереди за самим вожделенным томом, имея на ладони синий чернильный номер, на который требовалось отзываться, выкрикивая каждый час на перекличке свою фамилию…
Но этой ночью Арсу вдруг показалось, что он снова превратился в любопытного мальчишку, а бабушкин дневник – это и есть его первая в жизни настоящая, серьезная «взрослая» книга, которую он взял без спросу и наполовину не понял, а, чтобы понять, нужно просто… вырасти. Или сделать нечто особенное – но не побежать с этой целью куда-то, а построить что-то внутри себя… Бедная бабушка – она была, считай, девчонкой, когда на нее свалилось такое горе и такая ответственность, простой комсомолкой с помраченным умом и проштампованными мозгами, – но почему за два года она смогла написать такую страшную, умную и горестную книгу, которую он, вплотную подошедший к полувековому рубежу, не может до конца разгадать? А этот блаженный Игнатушка – кто он был? Дурачок? Ангел? Предатель? Святой? А может, Сам Бог, решивший на всякий случай еще раз инкогнито пройтись по Своей Земле? А что стало с бабушкой? Разве та могла после всего случившегося у нее на глазах, передумать, плюнуть и уехать с элегантным Паулем? Сознательно отказаться от возможных поисков своей Капельки? А может, Пауль соврал ей потом, что точно узнал о смерти девочки? Но кончилась, кончилась амбарная книга, а вместе с ней оборвались и записи! Он закрыл глаза и еще долго просто лежал в сгущающейся темноте, слушая смятенное сердце, ловя смутные образы, пугаясь внезапных непривычных мыслей. Но за всем этим – в глубине заплутавшей во тьме души – пряталась неизбывная память о собственном недавно совершенном невольном, но непоправимом зле – и приходила странная уверенность, что и решение о самом себе можно тоже, подумав, найти в этой удивительной книге…
Было понятно, что, дочитав безжалостную исповедь Марии, невозможно просто отложить ее спокойной рукой на тумбочку, сходить в туалет, завернуть на кухню, сунуться в холодильник, пожевать там что-нибудь, не закрывая двери… Чмокнуть мимоходом Еву в душистую макушку… Ева. А где она, собственно?
Арс, наконец, заставил себя подняться и медленно двинуться в направлении кухни. Там горел свет и благостно молчал телевизор – а точеный профиль женщины был склонен над столом. Услышав шаги, она встрепенулась – не вздрогнула от неожиданности, а именно так: затрепетала не только телом, но и душой.
– Ты принес окончание? – быстро спросила она. – Я уже дочитываю первую часть.
Он покорно сходил в комнату за остатком книжки, положил перед подругой на стол и робко наведался:
– Вижу, тебя захватило…
Ева подняла голову, в глазах метнулось что-то нехорошее:
– Еще бы. Ты не понял? Это первая правдивая книга о войне – связная, подробная, грамотно написанная. И, главное, – она не подверглась цензуре. Самое главное! Все люди – люди. И немцы, как видишь, не гоблины, и русские – не былинные витязи; ни те, ни другие не провозглашают никаких лозунгов. И Маша эта… В смысле, бабушка твоя… Нормальная баба со всеми вытекающими, а не… Ты заметил, что она только раз упоминает Сталина? И то не восхищается им, а просто – мол, тот в Москве… Знаешь, я не уверена, что она все-таки не уехала в конце концов с этим своим красавцем. Он, судя по всему, упорный был парень, мог потом и еще раз подкатить… А она к тому времени уже так намерзлась и наголодалась, что, может, и совсем поумнела. И сейчас доживает свой… уютный такой… век… где-нибудь в Бразилии. Если, конечно, Пауль успел, когда убегал, прихватить туда денежки…
Арс дернулся, будто любовница
