нет, — подливал он сам себе масла в огонь. — Тут ведь трудиться нужно. Это тебе не языком чесать».
Он работал усердно, с упрямой настойчивостью равномерно взмахивал киркой и бросал презрительные взгляды вслед всем тем, кто ушел раньше времени домой. Старик сбросил пиджак, расстегнул рубаху, засучил рукава, потом и шляпу на край канавы кинул, потому что подул ветер, который то и дело срывал ее у него с головы. В полдень у него разболелась поясница. В правом и левом боках кололо и стреляло, и он решил малость отдохнуть. Во дворе живущего поблизости мужика выпил большую кружку холодной воды, выкурил половину цигарки и снова принялся разбивать камни.
«Меня хотят исключить, матерь божья!» Он и сам точно не знал, чего добивается, с остервенением дробя камень, в голове его проносились смутные, цепляющиеся одна за другую мысли о том, что этим он спасает свою честь. Лукач подумал: а может, в газете напишут, как он на благо села работал. Как в одиночестве, когда все ушли, продолжал колоть на дороге камни.
Небо покрылось тяжелыми дождевыми тучами, и они снова поплыли к селу.
Дани Лукач решил было идти домой, но заметил возле кооперативной лавки председателя с бричкой. «Ты болтаешь, а я работаю, и я еще реакционер!» Вновь забушевала в нем обида, и, хотя начался дождь, он упрямо продолжал дробить камни. Ждал, что Ковач подойдет к нему, пожалеет либо похвалит. Возьмет обратно какие-нибудь свои слова, которые произнес на собрании. Однако председатель на него не смотрел. И когда рубаха у старика промокла насквозь и башмаки размякли, голова отяжелела, он, разочарованный, направился к дому. «Никто на мою работу внимания не обращает». С киркой и лопатой на спине он медленно спускался к лугу. Лукач думал о том, что вернет деньги Можи Секею, не будет строить Иштвану дом, пускай себе мучается на жестком дощатом топчане.
Через несколько минут его догнал, тяжело отдуваясь, Можи Секей.
— Дядюшка Дани! Остановитесь-ка!
— Чего тебе?
— Верните мои деньги.
Старик, нахмурив брови, задумчиво глядел на стоявшего перед ним мужика. Он хотел было сказать: мол, хорошо, сынок, расторгнем сделку, но тот вдруг заорал ему прямо в лицо:
— Вы меня обманули! Выманили деньги, а сами знали, что коллективизация начинается! Постыдились бы, ведь вы старый человек!
— Эй, ты! Думай, что болтаешь!..
— Нечего мне думать! Я нэ вас заявление напишу. Коли вы так разбойничаете, чего уж тут от других ждать…
Старик хотел ответить, но от гнева у него чуть язык не отнялся.
— Прочь с моих глаз! Ничего ты не получишь! — Он обеими руками схватился за лопату.
— Я вас научу по чести жить!
Можи Секей был плотным, дюжим мужчиной. Он схватил Лукача за грудки, несколько раз тряхнул и толкнул так, что Дани, споткнувшись о кротовую нору, плюхнулся в канаву. А Можи снова ухватил его за шиворот и, как старик ни брыкался, крепко держал его и тыкал о землю. Стукнуть его он не решался, судя по всему, ему даже не хотелось бить старого человека.
Пока Дани Лукач собрался с силами, чтобы подняться, Можи Секей уже шагал далеко, оглядываясь и угрожая, бранясь и повторяя, что заявит о старике куда следует.
Тяжело дыша и чувствуя головокружение, потрясенный Лукач не знал, что предпринять. Бежать вслед и стукнуть обидчика киркой по голове, заорать, чтоб все село сбежалось, или что еще сделать? Такого с ним в жизни никогда не случалось. С его спины, затылка стекала грязь, сплющенная шляпа плавала в воде, пуговицы с рубашки были сорваны. Он начал потирать лоб. Он не мог поверить, что все это с ним произошло на самом деле. Он спокойно шел домой, и вдруг теперь приходится вылезать из канавы. «Просто не верится!» Однако шляпа была в канаве, ее нужно было вылавливать. Старик обмыл руки, снял пиджак, лопатой соскреб с него грязь. И все время думал о том, что теперь делать, как отомстить.
«Стану я для них стараться, часы башенные чинить! Пойду да прогоню этого Шаламона. А я-то всю душу вкладывал!» Но мысль об этом лишь промелькнула в нем от большого отчаяния. «А что скажет Иштван, когда узнает? Отнесет назад деньги Можи Секею? Морду ему набьет? Вот тебе и беда пришла. Нет, лучше бы он не узнал ничего, — начал приходить в себя старик. — И вообще хорошо, если бы в селе никто ничего не узнал. Но теперь-то узнают. Можи Секей не побоится закона, всем станет жаловаться, что его обчистили, ограбили, обобрали. И ведь он сам по мою душу ходил, клянчил, чтоб я ему землю продал. А теперь еще в канаву спихивает! Ну, попадись он мне в руки!»
Придя домой, Лукач сразу же лег спать.
Старухе он сказал, что хотел перепрыгнуть канаву, но поскользнулся. Попросил горячего молока, выпил, натянул на себя одеяло и до полуночи раздумывал над тем, как бы ему отомстить. Старуха сушила у печки пиджак.
— Совсем ты ума лишился, Дани, — брюзжала она весь вечер. — Не мог по краю канавы пройти? Там тропинка идет. Послушай, часом не выпил ты? Не хватает еще тебе пьяницей стать…
Иштван явился домой около часу ночи, усталый, раздраженный, одежда в грязи.
Старик, заслышав его шаги на крыльце, натянул на голову одеяло и притаился в темноте. Он чувствовал, что, если шевельнется, обязательно зайдет речь о канаве. Либо старуха расскажет, либо сам Иштван слыхал об этом в селе… И что сказать, когда сын спросит: какую это канаву он собирался перепрыгивать?
Над печкой на веревке висел пиджак Лукача, а на ней сохла его положенная на газету шляпа.
Иштван, ужиная, все смотрел на эту шляпу.
Старуха, взявшая теперь за правило не ложиться спать, пока сын не вернется домой из села — может, хоть этим его разжалобит и заставит вести более нормальный образ жизни, — латала при свете лампы рубаху, и игла дрожала у нее в руке. Заговорить она не осмеливалась, а то — не дай бог — опять скандал начнется.
Секретарь съел глечик простокваши, облокотился о стол, что стоял напротив печки, и молча смотрел на шляпу и висящий на веревке пиджак. Бросил взгляд-другой на постель, где под одеялом вырисовывалась фигура отца. Потом вышел покормить собак — старики от стольких волнений и думать о них забыли, — вернулся, снял сапоги, сел на топчан и спросил у матери:
— Зачем это шляпа жарится?
— Отец хотел через канаву перепрыгнуть и упал в воду.
— Ага!
— Ложись, сынок. — Старуха постаралась перевести разговор на другое. — Отдохни. Что ты
