изуродованные детскими, один другого хуже, почерками белые листы. Дети рассыпались по куцей пришкольной площадке, пытаясь в отведённое для этого непродолжительное время побыть детьми.
Объяснительная – в учителя прилетел самолётик, который кидали Антон Антонов, Григорий Савельев и Женя Осин. Но второй ряд сидел тихо и слушался учителя.
Я снова сползаю взглядом на Дашу. Она явно ждёт похвалы: справилась, может не идеально, да, но вот, смотрите, всё как положено, где взрослый недосмотрел, там дети пишут объяснительные. Такие мёртвые пластмассовые слова: «Слушался учителя». Стоит кому-то, даже девятикласснице, оказаться в роли надзирателя, как она становится «учителем»; «слушался» – вообще ничего не значащее слово, ближе всего по смыслу соотносящееся с разумной мольбой: «Я хороший, любите меня».
Савельев Григорий.
Объяснительная.
Антон Антонов начал вырывать из тетради листы и делать самолётики. Один раз он попал к нам, мы хотели его выкинуть, но он делал всё больше и больше. Потом у нас стало очень много самолётов и мы начали кидать ему.
Весь этот бум авиационной промышленности – результат неожиданного визита одного из особо тревожных родителей. Этот самый, кстати, Антон на прошлой неделе помахал ножницами у волос одной особенно скандальной девочки, и сегодня папа этой девочки пришёл выяснить, как это так вышло.
Как-то вышло.
Сорвал с совещания Муравья, Муравей – меня, я – Дашу, чтоб присмотрела за моими, пока они делают домашку.
Гриша Савельев и Женя Осин кидались самолётиками, а нас с Колей Ганушкиным обвиняют.
И Гриша, и Женя, и даже Коля скачут тут же, совершенно не ведая, какая страшная драма приключилась между ними. У детей всё просто и быстро: короткая дружба, короткая вражда, маленький мочевой пузырь.
У этой компашки третий день уже длится какая-то загадочная игра, напоминающая больше всего капоэйру. Рядом мой сообщник Васенька пытается веточкой, как ножовкой, перепилить перекладину лесенки, талантливо играющей роль забора или даже тюремной камеры. Подельники ждут его снаружи, бодро поддерживая и просовывая новые виды «напильников».
Самолётик Григория Савельева попал в учителя. Я просто давала им их самолёты.
Имени на бумажке нет, но я догадываюсь, кто это: есть в классе одна девочка, оказывающаяся во всех этих мальчишеских разборках. Самая высокая, неуклюже толстая, вынужденная, вероятно, быть завербованной потенциальными обидчиками, чтобы не быть жертвой. Не только у взрослых, но и у детей в школе жёсткая система ролей.
Савельев кидал самолёты
Женя делал самолёты
Саша кидал самолёты
Я не кидал и писал числа
и записал сколько тебе лет?
Остальные девочки держатся несколькими стайками: чем нарядней и правильней, тем ближе к учителю, всегда готовые ещё и прибежать на помощь, выслужиться, отличиться – они же отличницы. Девочки даже умеют играть сидя, умеют развлекаться, разговаривая. Слышу краем уха: «Ты живёшь на улице Радиальной – значит, будешь родителем». Эту игру я тоже уже знаю, за обедом видела: они придумали такое гадание. За обедом, правда, были не улицы, а музыкальные исполнители. Я подсунула им группу «Кино», чтоб главная гадалка могла радостно сообщить мне, что я буду актрисой.
Я Прокопчук Георгий.
Мы сидели спокойно, и Антон начал кидать самолётик. Я кинул один раз, а Никита 10 раз. И я низнаю Гриша либо Женя кинул самолётик прямо на учительский стол, это наверно был Антон. Простите мы больше так не будем.
«Мы больше так не будем» – ещё одна ничего не значащая, никуда не ведущая фраза, ещё одна просьба о принятии. Они будут – и так, и ещё как угодно. Верил ли этот мальчик, когда писал, хоть на секундочку? Или просто повторял заученные слова, которые нравятся взрослым?
Я не хочу читать дальше.
Улица Михаила Певцова – будешь певицей.
– Спасибо, Даш.
Я бы выбросила эти листики прямо сейчас, но нельзя развеивать по ветру чары моего грозного учительского статуса. Даша заискивающе смотрит на меня, хитро щурится, подаёт какие-то сигналы. Я не понимаю. Она мнётся, явно смущённая тем, что нужно говорить словами.
– Теперь я могу пойти туда? – кивает в сторону беленького хозяйственного домика на территории.
– Хочешь устроить субботник?
Улица Эльдара Рязанова – переедешь в Рязань.
Даша закатывает глаза, но видит, что я действительно не понимаю, и, понизив голос, объясняет:
– Нас за этот домик отпускают… курить.
– Кто отпускает? – таращу глаза я.
– Ну на физкультуре, Ольга Алексеевна… – Даша, похоже, немножко радуется тому, что знает больше меня, может просветить. – Только вы не говорите никому. Хотя, в общем-то, все знают, кроме директора и пары учителей. Даже завуч однажды видела и ничего не сказала.
Улица Бутлерова вызывает разногласия, не слышу, на чём сошлись.
Даше пятнадцать, а она уже часть этой системы, уже пропитана ею насквозь – от двойных листочков до двойных стандартов.
– Как твоего папу зовут?
– Алексей. – Какое точное совпадение. Она даже не удивляется вопросу. – Так постоите на стрёме?
– Нет, Даш, не могу. – Я могу, но я не хочу, мне это не нравится, я ищу глазами, на кого бы перевалить ответственность за детское курение, и обнаруживаю вышедшего из школы Рому. – Попроси вон Романа Никитича.
Даша оборачивается, видит его и вздыхает:
– Роман Никитич, наоборот, нас гоняет…
Улица Саморы Машела – переедешь в Самару.
Рома замечает, что мы смотрим на него, и немножко меняет траекторию, двигается в нашу сторону. Я капитулирую и взываю к девочкам:
– Вы мне по улице ещё не гадали. Ясеневый бульвар, что скажете?
Девочки предлагают варианты, главная провидица – обладательница бус из крупных стеклянных камней – сообщает:
– Это от слова «ясно». У вас скоро всё прояснится!
Хорошее предсказание, как раз то, что мне сейчас нужно.
– Роман Никитич, а вы на какой улице живёте? – Странно было бы предположить, что эти девочки дадут ему пройти мимо. Они его обожают, все до одной, несмотря на нелепое отчество.
– А вы в гости собираетесь? Или ограбление планируете? – Рома стоит совсем рядом, сбоку и чуть сзади, я чувствую тепло его гравитации.
– Мы вам погадаем! – смешно изображая томный взрослый взгляд, обещает прорицательница.
– Ну хорошо. Я живу на улице Тимура Фрунзе. Номер дома, квартиры, ПИН-код от карты нужен?
Девочки что-то нелепое отвечают ему, но я уже не слышу, я вспоминаю свою марку с дымящимся самолётом моей первой любви – бравого лётчика Тимура Фрунзе, – и всё вдруг действительно проясняется. Я поворачиваю голову к Роме, который уже встречает меня едва заметной терпеливой улыбкой, и улыбаюсь в
