скотч-терьеров скалит на меня зубы и рычит – им не омрачить этот счастливый миг.
– Слава Богу, гора с плеч!
– А что, блокнот принадлежит Гасси Финк-Ноттлу?
– Ему.
– Как, неужели эти великолепные портреты Родерика Спода и дядюшки Уоткина написал Гасси? Никогда не думала, что у него такой талант.
– Никто не думал. Это очень интересная история. Вот послушайте…
– Только я не понимаю, зачем тратить время на Спода и дядюшку Уоткина, когда на свете существует Оутс, его сам Бог велит осмеивать. Жуткий тип, доводит меня до умопомрачения. Красуется вечно на своем дурацком велосипеде, сам же на неприятности нарывается, а как только нарвался – все, видите ли, кругом виноваты. Спрашивается, почему он не дает проходу несчастному Бартоломью? Все до единой собаки в деревне норовят вцепиться ему в брюки, пусть не отпирается.
– Стиффи, где блокнот? – спросил я, возвращая ее к нашим баранам.
– Бог с ним, с блокнотом. Меня больше интересует Юстас Оутс. Как вы думаете, он в самом деле подаст на меня в суд?
Я сказал, что да, подаст, именно такое впечатление у меня сложилось, если читать между строк, фигурально говоря, и Стиффи сделала moue,[973] кажется, так это называется… или не так?… словом, надула губки и нахмурилась.
– Я тоже думаю, что он всерьез. Юстас Оутс – форменный людоед, точнее про него не скажешь. Рыщет по округе и выискивает, кого бы сожрать. Что ж, значит, дядюшке Уоткину прибавится работы.
– О чем вы?
– Он будет рассматривать иск против меня.
– Он что же, продолжает работать, хоть и ушел в отставку? – спросил я, вспомнив с легким беспокойством разговор, который состоялся между экс-судьей и Родериком Сподом в гостиной, где была выставлена коллекция старинного серебра.
– Он ушел в отставку только с Бошер-стрит. Если человек родился на свет с судейской жилкой, ее ничем не вытравишь. Сейчас он у нас добровольный мировой судья. Проводит в библиотеке что-то вроде заседаний Звездной палаты.[974] Туда-то меня и вызывают. Чем бы я ни занималась – гуляю ли, ухаживаю за цветами, сижу у себя в комнате и с увлечением читаю книгу, – дворецкий меня всюду отыщет и сообщит, что я приглашаюсь в библиотеку. А там восседает за столом с важным видом дядюшка Уоткин, и Оутс тут как тут – готовится давать показания.
Я представил себе картину. Н-да, приятного мало. Не позавидуешь девушке, у которой в доме такое творится.
– И каждый раз одно и то же. Он надевает свою черную судейскую шапочку и объявляет, что на меня налагается штраф. Говори я, не говори – он никогда не слушает. По-моему, он не знает самых азов судопроизводства.
– К такому же выводу пришел и я, когда он меня судил.
– И ведь что самое гнусное: ему в точности известно, сколько я получаю на карманные расходы, и он всегда может высчитать, на какую именно сумму ограбить меня. В этом году два раза оставлял меня без гроша, и все по наущению этого подонка Оутса: за превышение скорости в населенном пункте и за то, что Бартоломью слегка, ну просто почти совсем незаметно куснул его за ногу.
Я повздыхал сочувственно, однако мне не терпелось вернуть разговор к блокноту. Увы, барышни не в состоянии долго удерживать внимание на действительно важных предметах.
– Оутс так бесновался, можно было подумать, Бартоломью выгрыз у него фунт мяса.[975] Сейчас он тоже рвет и мечет. Я больше не в силах терпеть это полицейское преследование. Можно подумать, мы живем в России. Берти, надеюсь, вы тоже ненавидите полицейских?
Я не готов идти столь далеко в своем отношении к этой превосходной в целом категории людей.
– Пожалуй, но, так сказать, не en masse,[976] надеюсь, вы меня понимаете. Они все разные, как и представители других слоев общества. Есть спокойные и добродушные индивиды, у кого-то этих качеств не хватает. Я знаю очень достойных полицейских. С тем, что дежурит возле «Трутней», мы просто приятели. Что касается этого Оутса, мне трудно судить, я ведь его почти не знаю.
– Можете поверить мне на слово: редкостный негодяй. И этот негодяй будет жестоко наказан. Помните, я не так давно обедала у вас? Вы еще рассказывали о том, как пытались сорвать каску с полицейского на Лестер-сквер.
– Да, тогда-то я и познакомился с вашим дядюшкой. Именно этот инцидент свел нас.
– В тот день ваш рассказ не произвел на меня особого впечатления, но на днях он мне вдруг вспомнился, и я подумала: «Поистине из уст младенцев и грудных детей!»[977] Я так давно искала способ отомстить Оутсу, и вот пожалуйста – вы мне его подсказали.
Я вздрогнул. В значении ее слов нельзя было ошибиться.
– Неужели вы решились украсть его каску?
– Ну что вы, конечно, нет.
– Очень мудро с вашей стороны.
– Я отлично понимаю: это должен сделать мужчина. И потому попросила Гарольда. Он, святая душа, постоянно твердит, что готов ради меня на все.
Обычно на лице у Стиффи задумчивое, мечтательное выражение, кажется, что мысли ее витают в высоких и прекрасных далях. Упаси вас Боже поверить этому лицедейству. Она не узнает прекрасную, возвышенную мысль, даже если ей подать ее на вертеле под соусом «тартар». Как и Дживс, она редко улыбается, но сейчас на ее лице сияла экстатическая – проверю потом это слово у Дживса – улыбка, а глаза ярко горели.
– Ах, он такой необыкновенный, удивительный, – пропела она. – Знаете, мы с ним помолвлены.
– В самом деле?
– Да, только никому ни слова. Это великая тайна. Дядя Уоткин ничего не должен знать, пока мы его не умаслим.
– А кто такой этот ваш Гарольд?
– Наш деревенский священник. – И она обратилась к Бартоломью: – Правда ведь, наш прекрасный, добрый священник украдет для твоей мамочки каску у этого противного, злого полицейского и твоя ненаглядная мамочка станет самой
