что думать о них больше не было необходимости.
Когда Андрей перед самым отъездом вскользь сказал, что оставит ей деньги – кажется, в ответ на ее рассказ о том, что в Театре на Хитровке впервые задержали зарплату, – Аля смутилась.
– Содержаночкой боишься стать, а, актрисочка? – засмеялся он, сразу заметив ее смущение. – Да ведь профессия обязывает, милая моя, ты вспомни исторические примеры! Алечка, ну не обижайся, – извинился он. – Об этом говорить даже смешно, честное слово. Ты же моя жена, почему мне денег тебе не оставить? – И, заметив ее недоуменный взгляд, спросил беспечным тоном: – А ты себя моей женой не считаешь?
– Нет, я не в том смысле… – пробормотала Аля. – Но как-то…
Вместо того чтобы развивать эту тему, он сказал:
– В общем, подумай о чем-нибудь более существенном. Аля, да ведь архитекторам неплохо платят, ты знаешь? А Барселона место благодатное, открытое для таких, как я. У меня там совсем нет забот.
Вот и у нее теперь совсем не было забот. На следующий день после его отъезда позвонили из испанского посольства и попросили принести паспорт в консульский отдел, чтобы получить визу.
– А приглашение? – удивленно спросила Аля. – У меня приглашения еще нет.
– Господин Поборцев прислал его факсом, – сообщил вежливый голос.
«Прямо почетный испанец господин Поборцев!» – улыбнулась Аля.
Ей было приятно сознавать, что Андрей «почетный испанец», но тоска по-прежнему покалывала сердце.
«Хорошо все-таки, что скоро отдохну, – думала Аля, возвращаясь домой. – Так тоже работать нельзя! Поесть даже не успеваю, к вечеру от усталости тошнит».
Как только уехал Андрей и она перебралась в Тушино, Аля, конечно, сразу перестала тратить время на готовку. Зачем было стараться, выстряпывая супы или какие-нибудь пироги с клубникой? Ей самой было совершенно все равно, что есть.
Правда, и Андрей немного внимания обращал на еду, но тогда Аля почему-то надеялась, что он притворяется – правда, понять не могла, зачем.
А теперь готовить было не для кого, и за весь месяц, прошедший после его отъезда, Аля открывала духовку только однажды: когда папа приходил в гости со своей Ириной.
Приход отца с молодой женой был единственным событием, на которое она могла себе позволить отвлечься – да и то ненадолго, и только потому, что назавтра предстоял экзамен по пластике, с которой у нее никогда не было затруднений.
Аля видела, как волнуется отец, как ожидающе присматривается, когда она оборачивается к Ирине, и ей даже неловко становилось. Как будто она имеет право как-то оценивать жизнь взрослого человека, даже если он и ее папа! Тем более что его жена ей и в самом деле понравилась.
Аля сразу ощутила особенные отношения, установившееся у отца с этой миловидной голубоглазой женщиной. В том, как она смотрела на него, как улыбалась его шуткам и обращалась с каким-нибудь вопросом, чувствовалась постоянная, ни на минуту не прерываемая душевная связь.
Она во всем чувствовалась – и в том, как Ирина сказала:
– Это когда Демидов тебе кучу гадостей наговорил, и ты весь вечер фыркал, как ежик, помнишь? – и засмеялась.
«Совсем не как у нас, – с мимолетной печалью подумала Аля. – Что он там делает сейчас? А когда здесь был – что делал?..»
Но и на такие мысли времени обычно оставалось так же мало, как на приготовление обеда.
И вот Аля возвращалась домой после спектакля, который к тому же выпал на день последнего экзамена, и чувствовала, что голова у нее кружится и тошнота подступает к горлу.
К счастью, в холодильнике лежало то самое филе индейки, которое покупалось всеми хитрованцами возле театра и имело то огромное достоинство, что жарилось за пять минут. Едва войдя в дом, даже не сняв босоножки, Аля вытащила его из холодильника и тут же положила на сковородку.
Филе поджарилось, пока она переодевалась и мыла руки, и съела его Аля мгновенно. Но тошнота не прошла, голова не перестала кружиться, и, ложась в постель, она почувствовала смутную тревогу.
О причине и тошноты, и головокружения Аля догадалась уже назавтра – и едва не лишилась дара речи. Закрутившись, забегавшись, она совершенно забыла следить за своими «критическими днями», о которых ежедневно напоминала по телевизору реклама прокладок.
И вот теперь, лихорадочно подсчитав дни по чудом найденному дома календарю, Аля поняла, что причина, скорее всего, самая простая.
Сердце у нее упало в пятки, дыхание перехватило. В сущности, произошло то, что должно было произойти рано или поздно, что происходит и должно происходить с миллионами женщин. Но когда Аля на минуту представила себе последствия этого события не для абстрактных миллионов, а для себя – вот сейчас, в ее ситуации, – ей стало просто страшно…
Это было совершенно невозможно, по всему невозможно! Ну хорошо, они с Андреем будут жить на два дома, а где будет жить ребенок, который ведь всего один и на два дома не разорвется? Ребенок будет жить в одном доме и с папой своим общаться в основном по телефону. А если он хочет жить со своим папой, то это значит, что его мама должна бросить театр и все, чему были отданы годы, силы, страсть, – все это считать не более чем увлечением молодости.
При одной только мысли об этом Аля вздрогнула и едва не вскрикнула. К тому же память тут же услужливо представила ей Нину Вербицкую…
Нина была на седьмом месяце, а ее живот выглядел таким большим, как будто ей предстояло родить через пару недель. Аля, правда, находила, что Нина выглядит прекрасно и стала гораздо грациознее со своим восхитительно огромным животом. Но сама Нина, кажется, думала иначе. Во всяком случае, Але она сказала однажды после репетиции «Бесприданницы»:
– Эх, Алька, дура я, дура!
Аля всегда ощущала неловкость, когда видела Нину. Хоть она и не приложила никаких усилий, чтобы получить ее роль, но все-таки… И поэтому она тут же принялась горячо доказывать, что ничего страшного не произошло.
– Да ты что, Нин! – восклицала Аля, идя рядом с Вербицкой по коридору к их общей гримерке. – Смотри, ты же уже родишь вот-вот, а потом мама ведь поможет, наверное, она же на пенсии у тебя? И все, и снова играть будешь! Даже лучше: я пока наблатыкаюсь, и будет у нас два состава.
Нина остановилась посреди коридора, словно споткнулась, и посмотрела на Алю полными слез глазами.
– Да что там «лучше»! – проговорила она. – Я ведь совсем не о том… Зачем я это все затеяла? Ведь ничего не изменилось, ничего! Я думала, он узнает про ребенка,
