но оно будет жить внутри Теда всю его жизнь. Время весит больше, когда ты маленький. Оглядываясь назад, он никогда не помнит, чтобы Йоар говорил «я должен убить своего старика», — это было просто что-то, что Тед вдруг увидел в его глазах. Там не было злости, как ни странно, не было слепой ярости. Всё уже выгорело, внутри Йоара остались только пепел и холодный расчёт пятнадцатилетнего, который взвесил все варианты и пришёл к выводу, что это единственный оставшийся.
У него никогда не было шанса. Йоар был опасен, но мир был опаснее. Мир непобедим.
— Пойдём, нам сюда, — шепчет Тед.
Он несёт чемодан и коробку с картиной вниз по ступенькам к улице. Луиза следует за ним, нервно сжимая лямки рюкзака, глаза бегают во все стороны, будто она пытается узнать места из его истории.
Последний кусок пути они едут на автобусе, но выходят не на перекрёстке, где выросли все друзья. Они идут в другую сторону, к кладбищу. Луиза останавливается у ворот, не потому что Тед просит, а потому что чувствует, что пойти с ним было бы вторжением. Она бы сама не хотела компании, когда навещала могилу Рыбы.
Тед наклоняется у цветочной клумбы рядом с церковью, оглядывается, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и срывает три маленьких цветка. Он останавливается у одной из могил, приседает и шепчет:
— Я их не крал. Они усыновлённые.
Потом он извиняется, что не принёс прах художника. Будто в этом была необходимость. Будто те четверо подростков двадцать пять лет назад не были любовной историей, принадлежащей друг другу навсегда, неразделимыми. Прах или не прах.
— Я люблю тебя и верю в тебя, — улыбается он и похлопывает по камню.
Потом он возвращается к воротам, поднимает чемодан и коробку с картиной и кивает Луизе:
— Пойдём. Уже недалеко.
— Куда?
— К концу истории, — говорит он.
Они проходят мимо больших красивых домов, где живут богатые люди. Потом мимо поменьше — для менее богатых, а скоро и совсем маленьких. Машины становятся ржавее, газоны — бурее, пока они наконец не поднимаются по холму вдоль узкого тупика, полного ветхих маленьких домиков. Тед останавливается перед последним, поднимается на узкую веранду и стучит в дверь. Когда дверь открывается, прошло двадцать пять лет с того лета, но глаза всё те же. У Луизы перехватывает дыхание. Она никогда его не видела, но, конечно, сразу понимает, кто этот мужчина в дверях.
Йоар.
ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТЬ
Есть особый способ скучать по кому-то — так можно скучать только по своим самым лучшим людям, когда тебе четырнадцать, когда вы расходитесь у своих домов и кожа холодеет, когда они отворачиваются. Тед помнит, что уже тогда почувствовал это, когда они сидели вместе в машине у музея. Он помнит, что ему было холодно, хотя светило солнце.
— Я не выиграю конкурс, вы просто разочаруетесь… — прошептал художник.
Он, наверное, ожидал, что Йоар разозлится, но вместо этого друг просто наклонился над рулём и спокойно показал на большое белое здание.
— Ты, чёрт возьми, выиграешь. Но это не главное.
— А что главное? — спросил художник.
— Главное — чтобы ты понял, что ты там свой, — ответил Йоар.
Мир полон чудес, но ни одно не больше, чем то, как далеко может унести молодого человека вера в него другого человека.
Они сидели там вместе, в гуле кондиционера машины, закрыв глаза и покачиваясь грудью. И это было всё их детство. Они сидели, пока Йоар не пробормотал:
— Серьёзно, Али…
— ЭТО БЫЛА НЕ Я! — сразу заорала она.
— Нет-нет, — хихикнул тогда художник, — это был я!
Они распахнули дверцы машины и вывалились, лежали на траве и кашляли, будто их отравили. Начало дуть по-настоящему, надвигалась буря, но даже это не помогало развеять вонь.
— Что ты ел? Труп? — простонал Йоар.
— Это те печенья, которые Тед всегда приносит, — defensивно сказал художник.
Они лежали, задыхаясь, на земле рядом друг с другом, и это Али повернула голову и увидела нечто совершенно чудесное: на лужайке перед музеем работал разбрызгиватель. Через десять секунд они все были мокрыми насквозь.
Это были их последние вдохи перед августом, лето больше не казалось бесконечным, скоро они станут взрослыми. Рассказывать истории трудно, но если бы кто-то действительно хотел рассказать историю этих четырёх друзей, он мог бы остановиться там, у машины перед музеем в тот день. Потому что тогда это была бы счастливая концовка.
Но потом Йоар потянулся к рюкзаку, встряхнул его, чтобы почувствовать успокаивающий вес ножа, и к своему удивлению почувствовал запах. Сначала он не мог понять, что это, но запах был приятный, он пах… чистотой. Паника ударила его разом, он рванул молнию рюкзака, заглянул туда, где должен был лежать нож, но нашёл только мыло.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ
Луиза просто таращится. Глаза Йоара всё время бегают по дверному косяку, полные беспокойства и ожидания, будто они всё ещё принадлежат шумному маленькому сорванцу, который только что засунул петарды кому-то в почтовый ящик. Но кроме глаз? Его лицо на двадцать пять лет старше, тело на несколько килограммов тяжелее, кожа гораздо богаче морщинами. Под глазами у него синие круги такой глубины, которая требует посвящения, их не получишь от нескольких плохих ночей, они требуют лет преданности тёмным комнатам и бутылкам, которые не оставляют наполовину полными.
— Привет, Йоар, — осторожно говорит Тед, будто не совсем уверен, с какой версией друга он сейчас встретится.
Йоар оглядывает его с некоторым удивлением, будто проснулся в будущем.
— Ты лысеешь, — отмечает он, не поздоровавшись и даже не взглянув на Луизу.
— У тебя немного пивной животик, — осторожно улыбается в ответ Тед.
— Я толстый, ты уродливый, мне хотя бы можно сесть на диету, — мгновенно парирует Йоар.
Рука Теда вытягивается на несколько сантиметров, но замирает в воздухе, будто не знает, готов ли остальной он к прикосновению.
— Ты… не толстый, — шепчет он вместо того, что хочет сказать: я так по тебе скучал.
— Ты постарел, — говорит Йоар вместо того, что, наверное, чувствует: моя кожа всё время холодела, когда я был здесь один.
— Я постарел? Мы же одного возраста! — протестует Тед.
Йоар фыркает.
— Мы НЕ одного возраста. Мы прожили одинаковое количество лет, но мы, чёрт возьми, не одного возраста. Тебе было восемьдесят уже в двенадцать.
