сих пор помню – такие вкусные. Так чем вы больны? Вид у вас какой-то бледноватый. А на моей лекции прямо пылали. Можно мне пройти в комнату? – Он говорил без остановки, словно боялся, что возникнет пауза.
Но она все-таки возникла.
Агата в изнеможении опустилась на покрывало, которым была прикрыта расстеленная постель.
– Вам не кажется, что нужно спешить? – спросила она. – Доспорим в другой раз, если он будет.
Она вдруг заметила, что он мелко дрожит и кульки с пирожными, которые он все еще держал в руках, тоже дрожат.
Он уловил ее взгляд и раздраженно поморщился.
– Я тоже, должно быть, болен. Простудился тут, в Москве. Трясет какой-то озноб.
Он положил кульки на письменный стол, прямо под настольную лампу, явно не понимая, что делает. Небрежно бросил на стул куртку.
– Все эти годы мне хотелось доспорить, – сказал он нарочито громким, самоуверенным голосом. – И все мои женитьбы, сколько их было? Кажется, три? Тоже были словно бы аргументами в споре. Правда, безнадежно проигрышными… Но были и наука, и премии, не только Нобелевская. И они тоже становились аргументами…
Он замолчал, и она узнала то выражение глубокого сосредоточенного раздумья, которого прежде у него не видела, но недавно углядела в кинохронике.
– Мне все кажется, что нас прервут, – сказала она. – Вас отыщут. А мы не успели, не успели даже…
Чуть поколебавшись, он присел рядом с ней на покрывало. И коснулся дрожащей рукой ее пальцев.
– Какие горячие!
– А вас как трясет!
– Мы оба с вами больны, – с непонятной веселостью констатировал он. – Нас обоих жутко трясет!
– Да, и еще в ушах звон непрерывный, – пожаловалась она.
– И у вас? – удивился он. – А я-то все думал: что у меня с ушами?
Он прикоснулся губами к мочке ее уха.
– Тут звенит, да?
– Боже, – прошептала она. – Какие мы были глупые. Сколько времени мы потеряли!
– Но тогда мы еще не знали, что заболели, – сказал он, осторожно, словно она из хрусталя, обнимая ее. – И что это почти смертельно!
– Мы можем так сидеть и сидеть, правда? И ничего нам больше не нужно, ведь правда? – проговорила она, сильнее к нему прижимаясь, что было совершенно на нее не похоже. Но, видно, золотая Афродита слишком рьяно взялась за свои «кознодейства»!
– Нет, почему же? – взволновался он. – Не такие мы старые! Но, Агата, я за себя боюсь. Меня так трясет, и я столько об этом думал…
Она шепнула ему на ухо что-то вроде строчки безумного Фета. Разлучить их теперь нельзя! Ни в каком пространстве!
И тут прозвенел звонок.
Агата нервно вскрикнула.
– Что на этот раз? Татьяна Волкова? Афроамериканка? Лахов?
– Давай не будем брать трубку, – предложил он дрожащим испуганным голосом, что так не вязалось с его мощной фигурой, красивой мужественной сединой.
– Нет, я возьму!
Ее голос тоже дрожал, но от возмущения. Неужели его опять может кто-то увести? Неужели никаких выводов он не сделал?
В трубке она услышала сипловатый голос Володи:
– Агата, ты дома? Представляешь, я тоже засомневался, как и Джон Смит. Только он засомневался, можно ли пренебречь излучением Венеры и не учитывать его в финальной формуле. А я – наоборот. Может, к черту это излучение? В космосе столько разных планет, комет, частиц, и все они что-то излучают. Может, теперешняя формула Джона Смита, в принципе, верна?
Гость в это время обхватил ее сзади за талию и осторожно целовал в шею. Ей стало щекотно, она рассмеялась и повесила трубку. Володя, должно быть, на нее обиделся…
