пор всегда холодной.
И я вспомнила: пока головорез раздумывал, склоняясь над нами, ты решила привлечь к себе убийцу в грязных ботинках! Пока он обнажал твое теплое, трепещущее горло, ты посчитала на пальцах и сделала мне знак. Тогда я не поняла ни твою улыбку, ни что прошептали твои губы: последний совет старшей сестры, напутствие на всю жизнь. Губы шевелились, ты пыталась произнести слова: «Стуки-стуки!» Изображала нашу игру в прятки. Ты считала на пальцах передо мной: «Стуки-стуки!» И они вели счет. Тысяча пальцев, тысяча чисел, которых так не хватает моей войне, чтобы воспоминания о ней признали. Тысяча пальцев, тысяча чисел: точное число погибших в ту ночь; время без головы, ее отрезали на счет тридцать три. Ты хотела, чтобы я спряталась, притворилась мертвой!
Поэтому двадцать один год назад я проснулась, считая, хотя моя голова еле держалась на шее после убийства родных.
Здесь в горах, когда испуганный пастух вернется нас убить, потому что мы раскрыли тайну ослов, проданных вместо баранов Аллаха, мы с тобой, моя девочка, досчитаем до тридцати трех.
Двадцать один год тот ребенок, кем я была, неверно понимал и не чувствовал всю твою любовь. Ты предложила мне сыграть в прятки, зажмурить глаза, будто в кустах нашей фермы, и притвориться мертвой, чтобы жить дальше, обманув убийцу, читающего аяты. Я тысячи раз проживала эту сцену с разных сторон, но не отдавала себе отчета в том, что ошибалась. Потому что я убила в себе течение времени.
После часов ходьбы по дороге и дней раздумий о судьбе дочери, когда я связана как жертвенное животное там, где меня почти зарезали вместе с тобой, мне надо наконец это услышать. Поймать тебя, смеющуюся, как звездочку в стакан воды. Чтобы ты посоветовала то же самое дочери в моем чреве, прежде чем пастух или его брат вернутся, чтобы нас зарезать. «Прячься, закрой глаза, притворись мертвой, тогда нож безумного пастуха тебя не коснется!» — твердила я. Спрячься в моем чреве, под твоим и моим именем, под именем всех женщин, одетых в зеленое и красное, в бесконечном окружении век и молитв. Да-да, сестра!
Тогда я не послушалась!
Сейчас прошу у тебя прощения. Не за то, что не умерла вместе с тобой, а за то, что толком не жила. За то, что не перебирала каждую окружавшую меня вещь как тысячу золотых монет. Небеса, смех, дни, волны, чаек, влюбленных, лошадей, капли дождя, каждый нежный цветок, распустившийся в заботливой ночи. Чашки кофе, безумные имамы, ангелы, застывшие в люстрах, бессонные ночи, тысячи связок моего тайного голоса. Надо было все время перебирать, ведь это и есть вечность. Но я не знала, сестра, прости меня. Я не разгадала, что должна была жить за двоих, чтобы твоя смерть была оправданна.
Связанное веревками головореза или его брата, мое тело пытается выпростаться, словно я собираюсь рожать до срока.
Оно раздираемо пополам, и я чувствую жизнь.
Мне казалось, я полумертвая, а нужно было жить за двоих. Об этом ты кричала во мне изо всех сил голосом будущей дочки. А я не разгадала эти знаки, сестричка. То, что я приняла за твой гнев, было лишь внутренним языком ночи, путем, обязывающим меня отбросить все внешнее и присоединиться к тебе в нашем сумрачном крае.
Сестра моя Таймуша, чей смех наполняет мое сердце счастьем, как жаль, что я расслышала тебя так поздно. Уже тысячу лет мертвецы этой страны призывают нас жить, а не следовать за ними, теперь я поняла это!
Ночь пахнет как копна волос, покрашенная для праздника.
У земли запах тайн. И во мне нет больше Мертвого края.
Облезлые головы обманутых животных всего лишь гости.
Мое сердце колотится так, будто я бегу прятаться, чтобы ты радостно смеялась еще громче.
Во мне уплотняется почва. Мне хотелось бы защитить мою дочь, как ты защитила меня своей смертью, и подарить ей жизнь, как ты мне ее подарила. Но уже не могу.
Я поняла это слишком поздно, и ночь забирает одну за другой звезды на верху сарая. Светает.
Похоже, пастух близко, я слышу топот его сапог. Чувствую, как он возвращается, хотя моя голова лежит на земле, а в моем чреве дочка прислушивается вместе со мной, прижав ухо к моему сердцу, своим очертанием совпадающему с твоим. Кто-то кричит «Об? Об? Об? Где ты?» Меня наверняка зарежут, и я воссоединюсь с тобой, сестра.
34
…тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь, считай со мной, моя Гурия, так про тебя забудут и забудут тебя зарезать, моя девочка! Я считаю громко вслух, чтобы привлечь его внимание к себе, как и поступила моя сестра Таймуша двадцать один год назад. «Об? Об?» — зовет чей-то тревожный, запыхавшийся голос в уходящей ночи. В темноте я различаю его лицо с разными испуганными глазами. Его губы дрожат, а большие руки тянутся ко мне, чтобы освободить меня от веревок. Он проверяет слабое дыхание в моей канюле. «Я нашел тебя, сестра». Аисса. Он склоняется надо мной. «Я пошел за тобой, я с полудня слушал, какое число твое, тысячу твоих мертвецов». Он выглядит уставшим, вокруг него стоят местные жители, в ужасе рассматривая сарай, служивший подпольным местом бойни.
В час рассвета ко мне прислушивается еще только занимающаяся заря. В объятиях Аиссы я продолжаю считать. «Сейчас придут жандармы, их арестовали, и его, и его брата имама. Они продавали ослиное мясо», — поясняет один сельчанин другому. Аисса поднимает меня и шепчет: «Ты — знак!» Меня подхватывают, передают из рук в руки, и, не оправившись от потрясения, я все-таки встаю на ноги и иду по тропинке к Хад-Шекале, к подножию горы. На этот раз ты во мне, живая и невредимая.
35
Оран, год спустя
Все что угодно может ее у меня отобрать: ветер, море, любая чайка, кружащая над ней, солнце или какая-нибудь завистливая лодка. Даже когда она рядом, я за нее боюсь. Причина в ней: огненные волосы, живость, ускоряющая время. Смотрю на ее ножки, которые дрыгаются в зеленой коляске, ручки, ступни, оставившие следы на песке. Все может у меня ее отобрать, умертвить меня, отнять голос. Теперь я говорю. Я родила в том году и снова болтаю. В ней слились мой внутренний и внешний языки. Конечно, слов мало, пока одно, и то неразборчивое. Впрочем, вон там мой голос, проголодавшийся, счастливый, слюнявый. Хадиджа сидит рядом с нами. Она
