манере исполнения, похожей на манеру Евгении Смольяниновой, совсем непохожей на пропагандируемых ныне псевдонародных, пошлейших бабкиных и прочих кадышевых, с милыми «неправильностями», вроде «на що», «чого», «дюжей шумнул», «у темном лесе», которые совершенно не гармонировали с причудливым, экзотическим, каким-то вымученным — эдаким! — названием ресторанчика, с аквамариновым морем, пускающим беззаботных зайчиков снизу по изнанке матерчатого потолка, с аккомпаниатором в латиноамериканской шляпе, но в то же время было, было в этом что-то, какая-то неясная связь, присутствовало что-то больное, изломанное, непонятное, а потому и щемящее, болезненное чувство было, словно в самом деле отпевалась на безвременных поминках нераспустившаяся любовь, связывалось странным образом горько-сладкое с терпко-хмельным, до слез родимым, и словно тоска была перемешана с восторгом гибельным, а радость с печалью и ностальгией, и саднила какая-то досада от нелепой, неясной потери, но в то же время мерцала надежда, вера во что-то неясное, несбыточное и оттого еще более притягательное, запретное и сладкое. Хотелось безмятежно петь, пить, рвать на себе рубаху и сладостно, самозабвенно плакать. Да, было, было в этом что-то отчаянное, избыточно русское… Особенно в похмельной, забытой, старинной махновской песне, что пошла следом:
Товарич, товарич, болять мои раны,
Болять мои раны глубоке.
Одная заживаеть, другая нарываеть,
А третья открывается в боке…
С такими растрепанными мыслями, с таким взъерошенным настроением сидел я и рассеянно смотрел на море, на гуляющую публику, и мне вспоминались мои родители. Милые наивные крестьяне… «За що вы проливали кровь свою?..» Никогда не бывали они там, где довелось побывать непутевому их сыну. Родители всю жизнь провозились в земле и навозе, провели при скотине. Не видели они теплых, сиреневых, пахнущих йодом морей, не валялись на экзотических пляжах, не слушали среди бархатных ночей расслабляющих мелодий приморских кабаков, не фланировали в толпе праздношатающейся разодетой публики по набережным, еще теплым от летнего зноя, не загорали во время летней страды, в разгар хлебородного сезона. У них на все на это никогда не было ни денег, ни времени, ни желания. Но даже если б все это и было — вряд ли позволили бы они себе такое безделье…
Ах вы, сени мои, сени, сени новые мои, сени новые, кленовые, решетчатые…
Я же получил такую возможность — «отдыхать» — лишь после сорока. Когда «удовольствие» это стало вроде как уже и ни к чему. Когда вроде как и поздновато. Да, поздно, поздно. Молодость прошла в трудах беспрестанных-беспросветных и заботах бесконечных. Жизнь неумолимо подползает к закату. Увы, медленно, но неотвратимо.
Отвяжися, тоска. Пылью поразвейся! Что за грусть, коли жив — и сквозь слезы смейся! Да, что еще остается? Только смеяться — сквозь слезы.
В последний раз ездил на юг я лет в тридцать — тогда это было в радость, тогда это было в кайф. Я был молодой, красивый той простой красотой молодого здорового мужчины, который вырвался впервые на юг, к морю, у которого глаза светились ошалелым счастьем — это видно было за версту. Я подходил к девушкам — да что там, они сами строили глазки и зазывно махали ручкой: ах, мужчина, помогите!
Сейчас же совсем не то. Сейчас девушки мной откровенно манкируют, не действует на них ни что: ни награды, ни звания, ни черт знает что еще. Действуют пока что лишь деньги… И то на особ известного сорта, которые меня как раз и не интересуют. Ведь в любом возрасте хочется настоящего чувства… А награды и звания — это предсмертные утехи стариков. До чего они были бы к месту в молодости и до того они неуместны и просто до издевательства смешны — в старости. Черт возьми, совсем уж сделался как незабвенный Паниковский, который, как известно, год не был в бане и которого тоже перестали любить девушки — вот трагедия-то!..
А вокруг плещется странная, вывихнутая какая-то жизнь: по пляжу разгуливают загорелые женщины неславянской внешности с коробами всякой всячины, всякой хурды-мурды, говорят заученной скороговоркой:
— Каму трубачки хрустящия, чурчхела, рибы. Кто жилает?
— Хлебушек, молочко, сметанка, сырочки, хачапурики с сыром, — хто жилает? — вторит казачка с глазами, как выгоревшее, вылинявшее над морем небушко.
Неподалеку общественный туалет, у входа молодая женщина, продающая билеты, читает Евангелие. В соседнем ресторане какой-то армянин поет под караоке народную украинскую песню про распрягание коней с таким ужасающим акцентом, что не отпускает ощущение, что поет он на итальянском. Вдали на заборе белеет объявление, на котором есть надпись, не перестающая меня умилять: «Сдается комнати с дюши». А когда ехал сюда, заметил в какой-то станице колхозный элеватор, который был выполнен в виде Спасской башни, правда, была та колхозная башня раз в пять меньше оригинала, а так все — один к одному… Как странно все и как смешно.
В детстве я летал во сне, в молодости — на самолетах. Сейчас осталось летать лишь в мечтах. Однако знающие, пожившие люди говорят, что скоро пройдет и это. Я стараюсь с ними не спорить, в спорах, как известно, не рождается никакая истина, в спорах один дурак, другой — подлец…
Жизнь прошла, жизнь прошла, скоро старость…
Да, скоро старость. А я будто и не жил еще толком. Как это банально. И как страшно. Как страшно уходить во тьму… Эх, жизнь, не сладка ты была поначалу, вся сладость, выходит, к старости собралась — кто это сказал? Не помню. Да и какое, в конце концов, это имеет значение? Я с удовольствием прожил бы еще три чужих любых судьбы, но если вдуматься, то до чего ж дикая нелепица — наша жизнь. Пред лицом смерти — наше прозябание — полная бессмыслица. Ничтожно все, за исключением, пожалуй, возможности думать, мечтать, смотреть на восход и закат, любить, слушать музыку, писать стихи… Сколько бессмыслицы в повседневной жизни обычного человека, сколько нелепой суеты. Вот стоит за стойкой бармен, на бумажке подсчитывает озабоченно какие-то ненужные ему цифры, считает чужие деньги, за которые отвечает, вся жизнь его — соблюдение каких-то вздорных условностей, он так сутками и торчит за стойкой, причем за гроши; вот полез под стойку, стал что-то там перекладывать, гремел минут пять, вылез — лицо озабоченное, красное, злое, а ведь все его действия — полнейшая суета. Я смотрел, смотрел на это и увидел себя со стороны, свое дурацкое, бессмысленное сидение за столиком, свое «отдыхание», и сделалось до того тоскливо, до того не по себе, что жить расхотелось…
Но тут вновь вернулся маэстро. Присел
