толстую, обожравшуюся осу, еле ползущую по краю вазочки с клубничным вареньем; на расписной деревянной дощечке нарезанный крупными ломтями румяный пирог с капустой и проглядывающие сквозь капусту белые с желтым кубики яиц. Через полчаса проснуться, пойти как ни в чем не бывало на кухню и обидеться на всех из‑за того, что не позвали вовремя ужинать. Хоть бы кусок пирога оставили…
* * *
В третьем часу ночи тишина вокруг такая, какая бывает только тогда, когда летишь где-нибудь в межгалактическом пространстве, в анабиозе, в гипотермии, и до выхода из подпространства еще сто или даже двести световых лет, и… все равно не спится. Уже все передумаешь, и перетревожишься обо всех близких, далеких и даже тех, кого никогда в жизни не увидел и не увидишь, когда передумаешь даже то, о чем вообще не нужно было думать… и тогда с самого дна, из-под коры, от каких-то старых, замшелых извилин, почти превратившихся в прямые, от каких-то заросших мхом и затянутых паутиной закутков и загогулин, начинают подниматься давно забытые стихи, молитвы, заклинания вроде не дай мне бог сойти с ума, или не выходи из комнаты, не совершай ошибку, или остави нам долги наши якоже и мы… или я не участвую в войне – она участвует во мне… На этом месте можно перестать ворочаться с боку на бок, включить свет, встать и идти на кухню капать в рюмку валокордин или коньяк, который лучше капать в стакан.
* * *
И в один прекрасный день ты вдруг понимаешь, что можешь, как старик, долго смотреть и молчать. Сидеть на лавочке или на стуле у окна, не читать газету, не слушать радио, не смотреть телевизор, а просто смотреть. Думать окружающее. Да, окружающее. Раньше ты думал внутри себя. Смотрел в окно, на соседний дом, на голое дерево перед ним, на скучающую ворону на ветке этого дерева и думал – где взять денег на новый автомобиль, куда поехать в отпуск, что написать в годовом отчете, что сказать в первую очередь, а о чем промолчать… Не видел ни дома, ни дерева, ни вороны. Думал внутри себя.
Старик же думает снаружи. Смотрит на дом и думает дом, его окна, его кирпичи, сложенные лет тридцать или сорок назад, раствор, в котором было больше, чем нужно, песка и меньше, чем полагается, цемента. Думает крановщика, краснорожего и вечно поддатого мужика, который на ночь подвешивал дефицитные доски для опалубки на тросе, на десятиметровой высоте, чтобы их не украли. Думает кефир в стеклянных бутылках с крышечками из зеленой фольги, который трясли перед тем, как выпить, теток‑малярш в перепачканных краской спецовках, ворону, ветку, на которую она уселась, толстую и серую, морщинистую древесную кору, годовые кольца под этой корой, мириады древесных клеток, теснящихся внутри ствола, длинные молекулы белков, складывающихся в замысловатые конструкции, чтобы проникнуть сквозь клеточную стенку, аминокислоты, составляющие эти белки, атомы углерода, азота и кислорода, электроны, размазанные по их орбитам, уравнение Шрединге…
Тут старик вздрагивает, просыпаясь от звука собственного храпа, и начинает думать, к примеру, детей, барахтающихся в снегу под окном. Их мокрые варежки, красные сопливые носы…
* * *
Лучше всего красоту цветущей орхидеи, ее томные лепестки с тонкими нервными капиллярами прожилок, ее нежно-фиолетовый цвет беспричинной хандры ниоткуда, хандры не от худа и не от добра с привкусом белого вина, птифуров с кофейным кремом и терпким запахом Dior Addict, но не тех, которые с бурбонской ванилью, а тех, которые с белым мускусом, оттеняет раннее, еще полутемное мартовское утро, с его морозом, с его пушистым снегом, бесконечно идущим из еще не погашенных с ночи фонарей, с бесконечно идущими прохожими в пуховиках и толстых вязаных шапках, с металлическим скрежетом лопаты дворника, с криками детей, которых взрослые тащат в детские сады, с хриплым карканьем ворон, c постоянным гудением лифта за стеной, с хлопаньем дверей, с запахом подгоревшей яичницы, но не глазуньи, а омлета с сыром и помидорами, с овсяной кашей, которую нужно быстро запихнуть в себя, одеваться и бежать к остановке автобуса, чтобы ехать на работу.
* * *
Иссиня‑черный, прозрачный и ледяной мартовский вечер. В полупустой закусочной тепло и тихо. Сидишь, пьешь горячий чай из картонного стаканчика и грызешь черствый круассан, который в меню называется свежей выпечкой. За соседним столиком мужчина угощает женщину в лихо заломленном берете пельменями и водкой. В окно закусочной видно ущербную и бледную, точно желток инкубаторского яйца, городскую луну, пустой позвякивающий трамвай, едущий в депо, дорожных рабочих в оранжевых жилетах, посыпающих снегом из тележки на колесах еще дымящуюся асфальтовую заплатку на мостовой, девушку на тротуаре, прижимающую к плечу головой телефон и разговаривающую по нему двумя руками, молодого человека рядом с ней, нетерпеливо встряхивающего соломенного цвета кудрями, битком набитый автобус, стоящий в пробке на перекрестке, женщину, сидящую у окна, собственное отражение и в нем пустоту, которая каждую весну образуется внутри тебя и ждет, чтобы ее чем‑то заполнили. Раньше она заполнялась быстро – женским смехом, сухим вином, пломбиром в вафельных стаканчиках и походами в кино на последний сеанс, а теперь не заполняется даже коньяком. И от пломбира ноет запломбированный зуб, и от женского смеха может разболеться голова, и в кино на последнем сеансе можно заснуть и даже испугать соседей храпом, и… пустота все равно ждет, чтобы ее заполнили. Конечно, ближе к маю она чем‑нибудь заполнится – трамвайным звоном, быстрыми взглядами, угол падения которых равен углу притяжения, чириканьем воробьев, свиными сардельками, в конце концов… Женщина за соседним столиком почти не ест, а все больше чирикает и хохочет. И хохочет. Водка у них в графине уже кончилась, а пустота внутри женщины, судя по всему, еще и не начинала заканчиваться27.
* * *
Дождь идет и идет, не останавливаясь ни на минуту – холодный, противный весенний дождь, на который лучше всего смотреть через окно. В почти пустом маленьком кафе тепло, жужжит, шипит и шумно дышит кофемашина. Барриста время от времени постукивает по столу металлической кружкой со взбитым молоком и еле слышно играет такая же бесконечная, как и дождь, музыка. Мужчина за столиком у окна срезает ножом завиток взбитого крема со своего пирожного и намазывает на ломтик шоколадного кекса, лежащий на тарелке его спутницы. Она улыбается ему благодарно и чуть застенчиво. Ты отламываешь один или два квадратика от плитки шоколада с белыми грибами и мускатным орехом, кладешь их в рот, делаешь глоток эспрессо и думаешь:
– А
