враг. Я – ваш враг, я опасен для вашей страны. Разве не так?
– Не знаю. Пусть об этом судят политики, а не простые люди вроде меня. Но даже если это и так, разве мы не должны любить врагов своих?
– Эта женщина говорит как индонезийка, а не как уроженка Запада, – сказал президент, обращаясь к своим собеседникам. – Правда? (Те кивнули и улыбнулись.) Кажется, я вас вспомнил.
Он взял конверт и легонько встряхнул, вывалив содержимое на стол. Пальцы уверенно потянулись к первому диапозитиву – по-видимому, он уже знал, что там. Он поднес его к глазам на пару секунд и молча опустил.
– Понятно, – сказал он, аккуратно убирая диапозитив обратно в конверт. – Вы дарите нам то, что и так наше. Скажите, как можно подарить вещь, которая уже принадлежит другому?
– Никак. Это невозможно.
Его улыбка была обаятельной, но строгой.
– Значит, подарка нет.
– Подарок – не картина сама по себе, не физический объект. Подарок – это передача того, что по праву принадлежит вам, восстановление справедливости. Кто-то может сказать, что это не подарок, а просто возвращение к истинному порядку вещей, но мы с вами знаем, что в нашем мире для такого поступка нужны мужество и немалая доля великодушия.
Президент посмотрел на своих коллег и адъютанта:
– И как же нам поступить?
Они нервно улыбнулись, не зная, что ответить.
– Полагаю, вы посмотрели на «Арест принца Дипонегоро», – продолжила Маргарет. – Взгляните, пожалуйста, на второй диапозитив. Он специально для вас.
Не сводя глаз с Маргарет, президент нащупал оставшийся на столе диапозитив и, даже поднеся его к лицу, продолжал смотреть не на него, а на Маргарет. Она почувствовала, как участился пульс, сильнее забилось сердце, зазвенело в висках, и улыбнулась. Его взгляд медленно переместился на темный квадратик между большим и указательным пальцами, и он стал изучать диапозитив, не меняясь в лице. На долю секунды поднял глаза на Маргарет и снова вернулся к картине. Все это время он оставался неподвижным и даже не моргал.
Рассказывали, что Сукарно обладал феноменальной способностью к концентрации и мог читать по-голландски задом наперед – точнее, в зеркальном отражении. Такое умение, по слухам, он отточил еще подростком в Сурабае, где пробирался в проекционную кабину кинотеатра и смотрел фильмы из-за экрана, прячась от голландцев, занимавших лучшие места. Маргарет так и не узнала, правда это или один из множества мифов о нем. В этой стране нужно довериться мифам, смириться с неопределенностью, отказаться от логики – этому она научилась еще в детстве и легко вернулась к прежним привычкам, когда приехала в Джакарту взрослой. История про фильмы, по ее мнению, походила на правду. Ей нравилось представлять юного Сукарно сидящим за киноэкраном – это, должно быть, напоминало ему о любимом яванцами театре теней и давало ощущение контроля. Он не был смышленым бедняком, каким его представляли мифы, он обладал некоторой властью уже тогда. Сам он видел иностранцев и понимал, что они смотрят, а они не видели его. И хотя эти глаза теперь стали старше и казались меньше на располневшем лице, Маргарет все еще видела в них юношескую напряженность взгляда.
Президент откашлялся, но так и не пошевелился. За его спиной, на буфете, стояла фотография в рамке: он сам и президент Кеннеди. Они сидели на заднем сиденье кабриолета, широко улыбаясь. На размытом фоне – по-видимому, это был плац – выстроились курсанты, их белые перчатки и ремни ярко выделялись на фоне темной формы.
– Этого… – тихо начал он, не отрывая взгляда от диапозитива, – кажется, этого я не видел. – Он снова прокашлялся. – Не помню.
Он моргнул, вглядываясь в диапозитив, – раз, другой. Лоб прорезала легкая морщинка, глаза увлажнились, словно от попадания пылинки.
Маргарет хотела прервать молчание, но не находила слов ни на индонезийском, ни на английском. Она снова посмотрела на снимок. Ветер трепал волосы Кеннеди и заставлял его щуриться; взгляда Сукарно Маргарет поймать не могла, потому что на нем были современные солнечные очки, сочетавшиеся по цвету с безупречно черной топи. Два президента выглядели как школьник на прогулке с модным, но строгим дядюшкой, оба старались казаться веселыми, хотя им особо нечего было сказать друг другу. Это было то самое воодушевление, которое изображают, когда сказанное одним ничего не значит для другого, и, чтобы избежать неловкости и не испортить друг другу день, обе стороны изо всех сил стараются радоваться, но притворная радость оставляет только чувство опустошения и растерянности, потому что каждый думает: «Я должен знать, каково это – быть по-настоящему счастливым, но я не знаю».
Президент еще несколько раз моргнул, глядя на картину, а потом опустил диапозитив и бережно убрал обратно в конверт.
– Боюсь, время подарков уже ушло, – произнес он. Маргарет хотела возразить, но он продолжал: – Были годы, когда эти – как бы сказать – эти отношения между нами, между нашими странами, могли бы сложиться иначе. Мы могли бы даже полюбить друг друга. Возможно, нам тогда так и казалось. Мы дарили друг другу множество подарков. Тогда мы были куда моложе и куда глупее. А теперь, боюсь, то время ушло.
– Может быть, – начала Маргарет, сделав глубокий вдох, чтобы голос не срывался, – может быть, это была не глупость, а способность надеяться.
Президент взглянул на нее, выражение его лица неуловимо изменилось, став жестче, уголки губ дрогнули будто в насмешке. Но когда он наконец заговорил, тон был ровным.
– Надеяться. Американцы вечно твердят о надежде. Сейчас вы надеетесь, что я окажу вам какую-то услугу. Так?
Маргарет промолчала.
– Когда жители Запада дарят подарки, они ждут ответной любезности. Азиаты же, получив подарки, немедленно думают, как отплатить за доброту. Так что, в сущности, наши подходы прекрасно уживаются вместе, хотя это не всегда справедливо. Вот почему я не могу принять ваш дар – мне нечем ответить вашей стране. А теперь мне пора вернуться к своим обязанностям главы государства. Было приятно увидеться с вами.
Он пододвинул конверт к краю стола, и молодой адъютант подхватил его и вручил Маргарет, одновременно легонько взяв ее за локоть, чтобы выпроводить из комнаты.
– Прошу вас, – сказала Маргарет, опять поворачиваясь к президенту, – вы не хотите ничего дарить моей стране, и я это понимаю. Но не могли бы вы подарить кое-что мне – всего лишь каплю доброты? Мне нечего вам предложить, я могу только умолять вас о помощи.
Президент поднял брови.
– Я смиренно прошу помочь мне.
Он кивнул:
– Говорите.
– Мне нужно найти в этом городе одного человека. Он пропал. Может, его забрали солдаты, а
