рано. Мне было всего двенадцать.
– Да, знаю, она спасла тебя, – кивнула женщина. – Я благодарна ей за это. Сестра Ня говорила тебе, как ты попал в Фу Лонг?
– Это я должен задавать вопросы, – отрезал Фонг. На этот раз он не даст себя обмануть. – Так как же я попал в приют?
Женщина отпрянула, услышав столь резкую отповедь, но быстро взяла себя в руки.
– Тебя завернули в одеяло и положили в сумку.
– Да, в сумку! Вообразить сложно! – громче, чем собирался, выпалил Фонг. – И где оставили сумку?
– Ее… ее повесили на дерево бодхи перед калиткой приюта.
– Какая жестокость, – горько проговорил Фонг. – Какой‐нибудь хищник мог добраться до меня раньше монахинь. Я мог лишиться руки, ноги, глаза…
– Ни один хищник не смог бы добраться до тебя, сынок. Я была рядом. Следила за тобой, пока не вышла сестра Ня. А знаешь, почему я оставила тебя под защитой ветвей дерева бодхи? Говорят, у него есть способность отгонять горе и неудачи. Вот я и доверила тебя, своего малыша, дереву, надеясь, что Будда, который достиг просветления под таким деревом, защитит тебя.
Женщина замолчала, потому что к их столику подошел официант с подносом. Он поставил на стол две чашки колотого льда и два высоких бокала с металлическими фильтрами, через которые кофе капал в сладкую сгущенку. Последними были два стаканчика trà đá, некрепкого зеленого чая, перемешанного с ледяными кубиками. Фонг стал наблюдать, как медленно падают кофейные капли. Вот и его жизнь такова: каждое серьезное событие происходило постепенно, неспешно.
– Фонг, мне жаль, что ты расстроился. Но я заслужила такое отношение, – пробормотала женщина. Фонг поднял глаза и увидел, что по щеке у нее катится слеза. – Я практически уверена, что ты мой сын. Все сходится: тест ДНК, приют Фу Лонг, февраль семьдесят второго года, сестра Ня.
– «Практически уверена» – это все же не сто процентов. Есть какие‐то доказательства? Фото?
Женщина покачала головой.
– У меня не было возможности тебя сфотографировать. Но мне известно кое-что, чего не может знать никто, кроме матери.
Фонг посмотрел на толстый слой кофе, просочившегося через фильтр поверх слоя сгущенки. Черное и белое. Горькое и сладкое. Может быть, эта женщина все‐таки говорит правду. Он ждал.
– Я сказала, что практически уверена. А для абсолютной уверенности мне нужно подтвердить одну деталь. – Женщина сглотнула. – У тебя, случайно, нет большого родимого пятна на груди справа?
Не сводя глаз с женщины, Фонг медленно поднял рубашку так, что на правой стороне груди стало видно родимое пятно с ладонь размером.
Сидящая перед Фонгом женщина начала всхлипывать, и у него самого вдруг защипало глаза. Он моргнул и занялся приготовлением напитка: извлек фильтр, смешал в бокале кофе со сгущенным молоком, добавил льда. Затем подвинул бокал собеседнице и проделал то же самое со своим кофе, страстно желая глотнуть ароматной жидкости, но чувствуя себя недостойным этого. Он не знал, почему не может потянуться к матери и утешить ее. Все эти годы он мечтал увидеть ее слезы, убедиться, что она тоже тосковала по нему, и вот его желание сбылось.
Только сестра Ня и Бинь видели его родимое пятно. Он никогда не появлялся больше ни перед кем, включая собственных детей, с голым торсом, считая, что его родимого пятна следует стыдиться, и воображая, что мать почувствовала отвращение, когда впервые увидела отметину.
– Я очень-очень сожалею, – на миг женщина будто подавилась словами, – что не смогла тебя растить.
– А какие были причины? И зачем понадобилось искать меня сейчас? Почему не раньше? – Он понимал, что вопросы звучит невежливо, но пока не мог называть ее матерью. Женщина заслуживает этого титула не одним только актом рождения. Нет: чтобы считаться матерью, нужно годами растить ребенка, не спать ночами, когда он болен, вести с ним бесконечные беседы, разделить множество трапез. К матери идут со своими радостями, чтобы стало радостнее вдвойне, и с бедами – ведь рядом с ней они кажутся не такими страшными.
Женщина перемешала содержимое бокала Фонга, хоть он уже сам с этим справился. Казалось, ей отчаянно хочется хоть что‐нибудь для него сделать.
– Сынок, – сказала она, протягивая ему бокал, – можно вместо ответа я расскажу тебе одну историю?
Фонг нахмурился. Сейчас не время для историй, это ведь реальная жизнь. Сестра Ня говорила, что истории могут спасти его, но ничего подобного не произошло. Ему доводилось видеть, как историями манипулируют, превращая их в орудие пропаганды. Как‐то раз он слышал по радио, как один вьетнамский писатель заявил, что авторучки некоторых его коллег обагрены кровью, поскольку, начитавшись книг, прославляющих войну, немало людей отправились в пекло боев. Слишком много молодых мужчин и женщин погибло, поверив в писательский вымысел.
Ему хотелось ответить отказом на просьбу матери, но он сдержался. Она, без всякого сомнения, готовилась к их встрече. Возможно, в ее истории найдутся ответы на все его вопросы.
– Надеюсь, это не слишком надолго. – Он сделал глоток кофе. – Мне нужно вернуться на работу. – Фонг не сказал, что в другой части кафе его ждут жена и дочь, которые настояли на том, чтобы прийти.
Женщина кивнула, прокашлялась.
– Давным-давно, во время войны, жила-была в Сайгоне одна девушка. У нее был парень-американец, который разбил ей сердце. Чтобы подбодрить девушку, подружки потащили ее на танцы, и в клубе она познакомилась с другим американцем. Они танцевали весь вечер напролет. Этот американец служил при штабе и не участвовал в боях. Его звали Тим. Он провел во Вьетнаме уже несколько месяцев. Местом его службы был Контум, а в Сайгон он приехал на время отпуска.
Фонг смотрел на мать, глаза которой загорелись при одном только упоминании имени Тима.
– Девушка поражалась тому, как весело ей с Тимом на танцполе; казалось, ее тоска улетучилась. – Женщина улыбнулась. – Она никогда раньше не думала, что сможет подружиться с чернокожим парнем, но Тим изменил ее мнение. Он показал себя настоящим джентльменом, в сравнении с которым ее бывший кавалер выглядел просто… дерьмом. – Женщина издала короткий смешок. – На следующий вечер Тим пригласил девушку в роскошный французский ресторан в центре Сайгона. Их очень вкусно накормили. И, несмотря на языковой барьер, они понимали друг друга. Они говорили обо всем на свете. Тим провел в Сайгоне несколько дней, и все это время они были вместе. Они совпали, словно две половинки одного целого. Перед возвращением в Контум Тим поднес руку девушки к губам и попросил ждать его.
Женщина смотрела не на Фонга, а на собственную ладонь, будто там была написана ее судьба.
– Девушка пыталась не давать волю своим чувствам, зная, что Тим
