Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Я хотела спросить у вас совета, – начала она с ходу, как будто скорая все еще несла ее на вызов. – Ведь вы начитанный человек, философ.

– Философия, – туманно ответил я, чтобы как-то ее притормозить, – не отвечает ни на какие вопросы, она их только формулирует. Но и это уже кое-что. Итак, в чем вопрос?

– Он собрался в Донбасс. В смысле – Хи. Отработает до мая, сядет на свой серебряный мотоцикл, который любит больше, чем кого-либо из живых, и поедет. А мне что делать?

– Начнем с начала. Почему вы его так называете? Это от фамилии Михиладзе?

– Нет, я тогда еще и не знала его фамилии. Когда мы познакомились в Ялте прошлой весной, я сразу клюнула на то, что он хирург. Это совсем особенные люди. Но среди них уже был один Хирург, хотя тот никакой не хирург, а просто зубной врач бывший.

– Он был с «Ночными волками»? – Я искренне удивился: такие люди казались мне до сих пор скорее чьей-то телевизионной выдумкой и я не мог представить себе давешнего доктора в нелепой кожаной жилетке с нашивками.

– Ну да. Я тогда еще не могла понять, что у них общего, кроме мотоциклов. В Москве мы с волками никогда не пересекались, может быть, просто потому, что зимой не ездят на мотоциклах. А теперь вот это. А тогда я просто посмеялась и стала дразнить Гошу Хи, Хи-хи, потому что Хирург был у них вроде как главный, а ведь он как мудак в этой своей сбруе… Но Хи был тогда такой веселый и остроумный, и мы, ну…

– Понятно. Море, ветер, скорость, короче – Крым… – сказал я, подливая ей вина, но голос мой вдруг сам собой сорвался на фальцет. Вот он – рецидив, укол притаившейся где-то на дне молодости зависти: я сам никогда не отваживался сесть на мотоцикл.

– Да, – сказала она. – Все банально, как в кино: море, ветер, скорость, Крым. Я вообще-то человек рациональный, а тут как-то вышло спонтанно. Хотя он обещал и планы тоже у нас были: утащил меня к себе в Москву, устроил на скорую…

– Вы живете у него?

– Два месяца прожили, но там невозможно, там Белла Исааковна.

– Это его мама? Но он же Михиладзе.

– По отцу, отец тоже хирург где-то в Грузии, говорят, что князь.

– Ага. А его мама вас не очень приняла?

– Почему не приняла? Она, наоборот: «Деточка, деточка…» Но она такая, знаете, он сам ее не может вынести больше двух дней кряду… А свою квартиру он оставил бывшей жене с сыном, мы снимаем… Снимали. А теперь что? Если он уедет?

– Но он же не насовсем, он вернется, – сказал я. – Там же не всех убивают.

– Вы не поняли, – сказала она. – Я не планировала выходить замуж за сумасшедшего.

Она замолчала и выпила бокал залпом – я понял, что она уже немного пьяна: не то от усталости после скорой, не то ей вообще немного надо – она же как воробушек.

– Я смотрю, вы любите планировать свою жизнь…

– Да, наверное, это от мамы – немецкий орднунг. Родители оказались в Средней Азии, где-то в степи, еще детьми, они там и познакомились в школе: мама из немцев, а папа крымский татарин – их увезли из Крыма в сорок четвертом в вагонах для скота. Папа потом стал археологом, мама – учительница, они перебрались в Алма-Ату, там я и родилась в семьдесят девятом. Когда началось вот это все, маму звали ехать в Германию, они бы нас там приняли, но папа всю жизнь мечтал о Крыме, и мама согласилась: они там и не были с пяти лет ни разу, но это вроде как зов предков, какие-то романтические бредни. Вот и поменялись на Керчь в восемьдесят девятом. Знать бы, как все повернется, конечно бы в Германию! Но мы всегда думали о себе как о русских: они меня даже во французскую школу отдали – только бы не в немецкую. Так же было потом в Киеве, где я заканчивала институт и вышла замуж, там нормально было быть русской, так же было и в Ялте – я там устроилась после развода в санаториях. Хотя теперь папу чуть ли не арестовать могут, он же археолог известный, татары все его знают, хотя ему самому это всегда было до лампочки… А я теперь тут не пришей кобыле хвост, вообще не понимаю, кто я.

– Так, – сказал я. – Давайте вернемся к философии, это и есть ее главный вопрос: кто я, кто мы такие вообще. Так вы о чем хотели меня спросить?

– Этот ваш друг, Анри… Он звонит мне по нескольку раз в день.

– Вот как? От меня он это пока скрывает. Вы говорите на французском?

– Ну да, а как же еще. Я вдруг вспомнила с ним французский, которым никогда не пользовалась, мне с ним вообще почему-то легко, он такой…

– Легкий, да? Непосредственный? Необязательный?

– Да-да, вы хорошо умеете подбирать слова. Именно необязательный – не в том смысле, что он не делает того, что обещал, мне он пока ничего не обещал, а… А в том смысле, что почему надо все время только о жизни и смерти, почему нельзя просто пожить?

– У него жена и две дочери в Лионе, если вы меня об этом хотели спросить, – сказал я. – Он вам наверняка еще будет показывать их фотографии. Но в Москве у него никого нет, я бы знал, если бы была какая-то постоянная женщина.

– Ну, у меня тоже дочка осталась с мамой в Керчи, – сказала она, подумав. – Я хочу ее тоже перевезти в Москву, мы с Хи это обсуждали – какое в Крыму сейчас образование…

Мы помолчали. Я поднял глаза и увидел, что к нам идет Витошкин. Вот же дурака я свалял с этим рестораном. Он распахнул руки, делая вид, что собирается меня обнять, и гудел еще издали:

– Коленька!.. Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь, вот это встреча… – Вместо того чтобы обняться со мной, он в последний момент галантно повернулся к Лиле: – Я присяду с вами на минуту, вы не возражаете?

– Конечно, садись, Витошкин, – сказал я, но он и так уже сел. – Это Виталий. Я тоже не ожидал увидеть тебя здесь, в Париже такую встречу намного проще себе представить.

– Лия, – сказала Лиля и протянула, не вставая, маленькую руку.

– Стойте! – весело сказал он, задерживая ее руку в своей так легко, как у меня никогда бы не получилось. – Сейчас я угадаю, кто вы…

– Ну, попробуйте, – сказала она. Улыбка придает ее лицу выражение обещания, даже если она просто улыбается, ничего особенного не имея в виду.

– Вы… Работаете в издательстве!.. – Она попыталась освободить руку, но он