Дом с тремя голосами - Аня Свободная

— Я прекратила общение с родителями.

Он долго молчал. Потом кивнул и осторожно обнял меня за плечи.

— Из-за меня?

— Из-за нас. Из-за всей нашей жизни, которую они не могут принять.

Я прижалась к нему и позволила себе тихо заплакать — без всхлипов, просто горячие слёзы текли по щекам.

На следующий день я написала Лизе короткое сообщение: «Родители. Разрыв. Позвони, когда сможешь».

Она перезвонила через двадцать минут. Я вышла на террасу, чтобы Алехандро не слышал — он и так сидел в кабинете с виноватым лицом и старался не мешать.

Лиза появилась на экране в своей любимой серой толстовке, с сигаретой в руке. Увидела моё лицо и сразу прищурилась.

— Ну что, свет мой? Судя по твоим глазам, родители наконец-то выдали полный комплект?

Я рассказала всё. Про мамино «не из-за денег ли?», про папино «я всю жизнь горбатился, а он теперь в большом доме живёт», про то, как я в конце концов сказала «давайте прекратим общение». Голос у меня дрожал, но я старалась держать себя в руках.

Лиза выслушала молча, только глубоко затянулась сигаретой. Потом фыркнула — коротко, сухо, но без обычной колкости.

— Ну наконец-то. Я ждала этого разговора уже года два. Твои родители — нормальные люди, Ань. Они не злые. Просто для них картина мира сломалась навсегда: их дочь должна была либо ненавидеть этого человека, либо хотя бы держаться от него подальше. А вместо этого она с ним живёт, рожает детей, улыбается и говорит «я люблю его». Это для них невыносимо.

Она выпустила дым и добавила уже жёстче:

— А деньги и дом — это просто удобное объяснение. Им легче думать, что ты «держишься ради комфорта», чем принять правду: ты любишь его по-настоящему. Потому что если принять правду — тогда весь их мир рушится. Тогда выходит, что монстр может измениться. А они к этому не готовы. И никогда не будут.

Лиза помолчала, глядя куда-то в сторону, потом уже мягче:

— Ты правильно сделала, что прекратила. Пусть побудут в тишине. Им нужно время, чтобы хотя бы немного привыкнуть к мысли, что их дочь не жертва, а женщина, которая выбрала свою жизнь. Даже если эта жизнь для них выглядит как кошмар.

Я вытерла щёку.

— А если они никогда не примут?

Лиза пожала плечами, но в глазах у неё была усталость, которую она редко показывала.

— Тогда не примут. Ты не обязана разрушать свою жизнь, чтобы им было спокойнее. Ты уже достаточно натерпелась. Теперь ты имеешь право жить так, как считаешь нужным. Даже если это «с монстром в большом доме с бассейном».

Она усмехнулась уголком губ — уже привычно ехидно, но без яда:

— Манго тройная твоим родителям за честный труд. А за то, что до сих пор тебя любят — отдельное спасибо. Трос короткий за то, что они до конца не могут принять этого ручного монстра. Но я их понимаю. Я бы на их месте тоже бесилась.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, Лиза.

— Не за что, свет мой. Если станет совсем тяжело — звони в любое время. Если нужно, я могу им позвонить и поговорить. Жёстко, но по делу.

— Спасибо, Лиза… Пока я не хочу, чтобы ты им звонила. Ни жёстко, ни по делу. Пусть будет тишина. Мне самой нужно привыкнуть к тому, что их больше нет в моей жизни каждый день.

Лиза кивнула — медленно, без обычных подколов.

— Поняла. Тогда я просто буду здесь. Для тебя. Если захочешь поговорить или просто помолчать — звони в любое время.

Она подмигнула и добавила уже совсем тихо:

— И скажи своему ручному, чтобы не винил себя слишком сильно. Он и так себя достаточно наказывает каждый день.

Экран погас.

Я вдруг подумала: a что, если мои родители обратятся в российские органы с заявлением: «Наша дочь находится в Парагвае с человеком, который её похитил и был осуждён. Спасите ее от маньяка»? Даже если это не привело бы к реальным действиям, сам факт такого обращения мог создать серьёзные проблемы.

Про Парагвай я сообщила им ещё в самом начале, когда только ехала к Алехандро. Тогда мне казалось, что это не страшно. Позже я иногда жалела об этом, но исправить уже ничего было нельзя. К счастью, они не знали ни города, ни района, ни тем более точного адреса. Мы никогда не называли им даже Асунсьон. Так что нас, по крайней мере, пришлось бы искать по всей стране.

Теперь, после всего, что произошло, я понимала, что мы были правы, сохраняя эту дистанцию. И одновременно мне было горько от того, что пришлось так далеко отойти от своих родителей.

Я ещё долго сидела на террасе, глядя на тёмный сад. Пирамидон тихо мурлыкал, свернувшись в углу.

Разрыв случился. И хотя внутри было тяжело и пусто, я впервые за долгое время почувствовала неожиданное облегчение: больше не нужно было подбирать слова, чтобы не ранить их ещё сильнее. Теперь можно было просто жить. Без необходимости объяснять то, что объяснить всё равно невозможно.

Глава вторая. Холод и тепло.

Холодная весна.

Сентябрь в Парагвае — это уже весна. Днём на улице 20–25 градусов. Но в нашем доме этой весной всё равно стоял холод.

Он пришёл не от ветра. Он жил внутри.

После разрыва с родителями прошло уже около двух месяцев. Я научилась не тянуться по утрам к телефону. Научилась спокойно отвечать, когда Лусия вдруг начинала спрашивать про бабушку и дедушку. Но каждый раз внутри оставалась тихая, тянущая пустота.

Лусия, которой недавно исполнилось четыре, чувствовала изменения острее всех. Она могла посреди игры вдруг замереть с куклой в руках и спросить:

— Мама, а почему бабушка больше не звонит?

— Бабушка на меня обиделась?

— А когда бабушка позвонит?

Каждый такой вопрос был как маленькая острая льдинка. Я обнимала её, гладила по голове и отвечала одно и то же: «Не скоро, солнышко». А потом долго отводила взгляд, чтобы она не увидела моих глаз.

Ваня пока ничего толком не понимал, но тоже чувствовал напряжение: чаще просился на руки к папе и дольше обычного капризничал перед сном.

Алехандро стал ещё молчаливее. Больше бегал по утрам, дольше сидел в кабинете и почти каждый вечер выходил на террасу просто стоять и смотреть в сад. Когда я подходила и обнимала его сзади, он накрывал мои руки своими ладонями, но говорить почти не хотел.

Однажды ночью, когда мы лежали в темноте, он долго молчал, потом провёл пальцами по моей щеке — так осторожно, будто всё ещё боялся, что я могу исчезнуть. И тихо произнёс в потолок:

— Я отнял у тебя родителей,