розовой надписи: «…днем рожде… бовью от…»
– Я еще не решил, – сказал он. – Мне нужно подумать.
=♦=♦=♦=
Они были уже далеко от города, там, где не было огней, а грунтовые дороги почти терялись в темноте, потому что петляли сквозь густые джунгли, не пропускавшие лунный свет. Иногда деревья расступались, уступая место роще масличных пальм или каучуковой плантации, и становилось немного светлее; кое-где на нижних ветвях висела одинокая керосиновая лампа, и в кружке света Джохан и Фара различали очертания дерева или крышу лачуги сборщика каучука. Теплый ветер врывался в открытые окна, путая волосы и швыряя пряди в лицо.
Хорошо, что ты хоть здесь не можешь гнать как сумасшедший, – сказала Фара.
Как только облака разойдутся, я прибавлю скорость, вот увидишь, – ответил Джохан. – Мне плевать, что это проселочная дорога, я буду ехать быстро.
Нет, не будешь, – засмеялась она, – не получится.
«Мерседес» трясся по выбоинам и рытвинам, вымытым дождем, и иногда Джохану казалось, что они плывут на маленькой лодке по неспокойному морю, где нет ощущения движения вперед и невозможно различить, откуда ты приплыл и куда направляешься. Так было, когда он плыл на пароме в эту страну, в свой новый дом. Корабль качался на волнах и как будто стоял на месте, а его новая мама все время повторяла: «Не волнуйся, осталось недолго, мы уже близко». Но когда он смотрел за борт, то не видел ни той земли, которую они покинули, ни той, к которой они плыли, за туманной дымкой дождя было только море, небо и паром, зависший в нигде. И он подумал, что, может быть, они будут долго-долго путешествовать и в итоге окажутся там, откуда начали, в Индонезии, рядом с Адамом.
Ты так и не сказал мне, куда мы едем, Джохан.
Если скажу, сюрприза не выйдет.
Но я терпеть не могу неизвестность. Не мучай меня. Джахат секали[58]. – Она ткнула его в плечо.
Подожди, просто подожди. Уже недалеко.
Дорога становилась все хуже, ось «мерседеса» скрипела, машина двигалась рывками.
Как на аттракционе, – рассмеялась Фара. – Боже, надеюсь, ты не разобьешь машину, а то папа взбесится. Запретит тебе выходить из дома пожизненно.
Я уже буду далеко, так что какая разница. – Джохан тоже засмеялся. – Никто мне ничего не запретит. Придется ему отыгрываться на тебе и Бобе.
Во сколько ты завтра уезжаешь?
В обед. Папа сам меня отвезет.
Под колесами то и дело хлюпала грязь, когда машина проезжала через неглубокую лужу, а фары выхватывали из темноты рои насекомых, сонно круживших в плотном потоке света.
Если разобьешь машину, может, и не поедешь никуда.
Может.
Они остановились на поляне, и Джохан вышел. Обошел машину и открыл дверь со стороны Фары.
Вылезай, здесь не грязно.
Впереди они увидели широкий изгиб реки с медленным течением. Вода была черной, тихой и спокойной. Над водой низко нависали деревья, словно плавающие на поверхности. Фара посмотрела на небо и сказала:
Луны не видно.
Знаю. Облачно. Поэтому я и выбрал сегодняшнюю ночь.
Почему? Что это значит?
Увидишь. Пойдем.
Они зашагали по тропинке, которая тянулась вдоль изгиба реки и то и дело исчезала в высокой траве. Иногда острые верхушки травы цеплялись за руки, и Джохан театрально вскрикивал, якобы от боли. Он хотел рассмешить Фару, но она не смеялась. Он остановился, взял ее за руку и повел по опять нырнувшей в траву тропинке. Они оказались в чаще и на несколько минут окунулись в полную темноту, а когда вышли, тропинка резко свернула и привела их к старому понтону.
Джохан, – прошептала Фара. – Джохан.
Вот что я хотел тебе показать.
Джохан. – Она ступила на понтон вместе с ним. – Боже мой.
Перед ними висела огромная масса флуоресцентного зеленого света, похожая на зарождающуюся грозовую тучу в жаркий ветреный день. Она медленно клубилась, то разрастаясь, то сжимаясь, лениво вытягивала в сторону отросток, словно пыталась поймать невидимую муху, и снова отступала, освещая участок черной воды, а потом опять погружая его во тьму.
Светлячки, – сказал Джохан. – Я очень хотел, чтобы ты их увидела.
На деревьях мерцали такие же скопления огоньков. Джохан взял Фару за руку и повел по тропинке. Вдоль всего берега на ветвях, даже на самых высоких, виднелись сгустки золотисто-зеленого сияния, окрашивающие ночное небо.
Как будто Рождество, – пробормотала Фара. – Рождество в какой-нибудь скандинавской стране.
Откуда тебе знать? Ты же никогда не была в Лапландии.
Не знаю, – засмеялась она. – Я просто так это представляла.
Джохан вспомнил рождественскую елку в приюте – на ней никогда не было огней, и вообще это была не настоящая елка, а просто полуживое деревце с обрезанными ветками, чтобы иголки не сыпались. Иногда на ней висели какие-то украшения, сплетенные из пальмовых листьев шары или фрукты на коротких веревочках, но это не имело большого значения, потому что никто из детей не понимал, что такое Рождество. Были и подарки, вроде пары старых носков, коробки печенья или игрушки, выброшенной каким-нибудь богатым городским ребенком, но за неимением лучшего все радовались и этому. Позже, когда Джохан уже жил со своей новой семьей, он узнал, что такое Рождество на самом деле. Он видел, какие подарки люди дарят друг другу, какие красивые вещи родители кладут в коробки и пакуют в оберточную бумагу, – например, Боб однажды получил трехколесный велосипед. Мама всегда говорила: «Мы хоть и не христиане, но тоже празднуем – Рождество для всех». Папа возвращался из клуба в хорошем настроении, напевая «Белое Рождество» и пытаясь подражать голосу Бинга Кросби, а мама смеялась и говорила: «Ну-ну, дорогой, надеюсь, ты не пил». И Джохан видел, что значит для людей быть счастливыми, хотя сам счастлив не был. Рождество в приюте, понял он, никогда не бывало по-настоящему счастливым, потому что это невозможно, когда не знаешь, как должно быть на самом деле. И еще он думал об Адаме – тот ведь так и не узнал, что такое Рождество. Лучше бы у них не было этого фальшивого Рождества с фальшивой елкой и фальшивыми подарками, как тот снежный шар, который Адам так обожал. Лучше бы Адам никогда не знал всего этого.
Они остановились посмотреть на облако светлячков на ветке, склонившейся к самой воде.
Я не должна расстраиваться, но расстраиваюсь, – сказала Фара. – Это так глупо.
Ага, глупо. – Джохан сжал ее руку.
Ты не вернешься, правда?
Светлячки, вихрясь, медленно спускались все ниже, и Джохан вдруг задумался, что произойдет, если они коснутся реки, – может, все огоньки разом погаснут, погрузив их с Фарой в темноту, а может, ночь
