Ознакомительная версия. Доступно 6 страниц из 37
– Щаз! – многообещающе кивнул он, порылся в коробке с дисками и, выудив один, вставил его в дисковод.
В динамиках прозвучало бойкое вступление, и сладкий мужской голос запел весело про Лилиану и Мариану, как я поняла, о двух красавицах и о том, кого бы ему выбрать. Костя же водитель, как только включилась музыка, вообще сдурел – стал подскакивать на своем сиденье, крутить и махать то одной, то другой рукой в воздухе, отплясывать верхней половиной своего веселого молодого туловища и подпевать, время от времени поворачиваясь ко мне, подмигивая, мол, ну как я тебе, а? фрумушика, а (то есть красотулечка)?
Весь автобус, набитый пассажирами до отказа, с осуждением на меня уставился, мол, довела человека, ополоумел совсем, теперь неизвестно, куда приедем и приедем ли. К счастью, мы въехали на границу между Украиной и Молдавией, водитель с сожалением выключил музыку и посуровел.
К автобусу подошел молодой пограничник с изумительной красоты овчаркой. Она взыскательно оглядывала автобус, обнюхивала багаж, искала оружие, наркотики и что-то там еще запрещенное. «Надо же, – говорю кому-то, – какая дисциплина, ни на что не отвлекается, слушает только команды кинолога, напряженная, спина ровная, вытянута как струнка, уши торчком, хвост в линеечку». Ничего не обнаружив, кинолог и собака ушли в сторонку, все равно строго на нас поглядывая, чтобы мы не расслаблялись. Я думала, что ж он так жестко с овчаркой. Но кинолог, как будто услышал мои мысли (а там кто знает этих пограничников, может, они и мысли слышат), потрепал собаку по лоснящемуся пушистому теплому загривку и отдал команду «сидеть». И вдруг собака, не подчинившись приказу, сделав самовольно всего лишь шаг или два, тесно прижалась головой к ноге кинолога, потерлась мордой о камуфляжные его штаны и так замерла, прикрыв глаза. Кинолог, не глядя вниз (как я поняла, у них этот ритуал происходил уже не в первый раз), перенес руку на крупную умную собачью башку. Погладил ласково и по-детски. Еще погладил. И мягко повторил: «Сидеть, Мальчик. Сидеть». Мальчик подчинился и сел на хвост столбиком, ровненько поставив лапищи, вывалив язык и не сводя шоколадных человеческих преданных глаз с кинолога. Любовь. Верность. Дружба.
– У вас есть антиквариат? – поинтересовался таможенник, раздумывая, открывать мою сумку или нет. И спросил так, как будто ему срочно надо: то ли для отчета, то ли для подарка. То ли просто посмотреть. Мне очень хотелось его выручить, но из антиквариата в тот день среди моих вещей была только я и мои дорожные видавшие виды кроссовки. Ничего другого не было.
Мы въехали на территорию Молдовы.
Рядом села тетечка, на колени усадила вместительную сумку, из недр ее принялась отщипывать что-то и кидать себе рот. Это что-то пронзительно пахло чесноком. И водитель стал оглядываться, сопя и фыркая, и ничего не говорил, потому что женщина была довольно пожилая. Но с очень хорошим аппетитом. Она все клевала и клевала что-то чесночное из своей неохватной торбы, и уже все пассажиры нашего маленького автобуса стали фыркать и тихо негодовать.
Наконец мы подъехали к какому-то месту, где стояли деревянные столики с лавками, а за ними небольшие торговые ряды.
– Тут можно кушать, – пригласительным жестом, обращаясь в основном к женщине, сказал водитель Костя.
И моя соседка, подхватившись, первой выскочила из автобуса, побежала к столу, уселась и там уже разошлась вовсю: подоставала из своих мешков всякого и так вдохновенно на все это накинулась – давай откусывать от того да этого, что я прямо позавидовала такой страстной любви к продуктам питания. Особенно в дороге, на пыльной остановке, не помыв руки и деля обед с мухами, осами, заползшими на стол муравьями и прочими насекомыми.
Когда мы наконец опять тронулись, тетенька, не успокоившись, вновь принялась клевать что-то таинственное с чесноком из своего мешка. Костя-водитель не выдержал, остановил автобус и, развернувшись, закричал на молдавском языке что-то не очень вежливое. Женщина оказалась не промах и ухитрялась орать и бурчать ему что-то обидное в ответ, не прекращая поклевывать из мешка. Костя вдруг крикнул на ломаном русском:
– Я не могу любить этат запах. Я – человек искусствий.
И, кинув взгляд на мое позеленевшее от запахов лицо, простер руку в мою сторону, вспомнив, с каким интересом на таможне пограничники разглядывали мои книжки, которые я везла на презентацию в Кишинев, сличали портрет на обложке с оригиналом и жали мне руку на прощание, вдруг выкрикнул:
– Она тожы чилавек искусствий! Да? – вскричал этот беспокойный милый парень, водитель-танцор. – Мы здесь все, – Костя обвел рукой всех пассажиров, – все людей искусствий!
Люди в автобусе приосанились. Костя опять ткнул в меня пальцем:
– Она про все написать в книга! Или в газета! И все узынают, как вы кушалъа устурой в мой аутобус!
Устурой, насколько я поняла, и был злополучный чеснок.
– Напишышь в книга? Да? – призвал меня водитель Костя к ответу.
– Напишу! – пообещала я.
Женщина то ли испугалась огласки, то ли, поскольку нечего уже было клевать, принялась клевать носом и валиться мне на плечо. И наконец уже совсем уютно устроилась на мне и захрапела. Подруга мне говорит, что любовь – это когда ты наслаждаешься даже тем, если к тебе прикасаются хоть легонько рукой. Вот родные любимые люди меня обнимают – мне очень нравится, я наслаждаюсь, значит, я их люблю. Внук Андрюшка дает мне в пути свою лапку, я просто млею от счастья, как я его люблю. Кошка Скрябин садится ко мне на колени и подталкивает головой мою руку – гладь – мне нравится, значит, я ее люблю. Даже знакомая ничейная собака Сириус вдруг касается ласково моей руки, и я понимаю, что я люблю Сириуса, ну недаром же у меня всегда припасено для него что-то вкусное. А эту вот чужую спящую женщину с хорошим аппетитом я совсем не любила. Но я ее терпела. Не знаю зачем. Не знаю, зачем люди терпят тех, кого не любят. Из вежливости? Из жалости? Как Ахматова – из уважения? Эту тетеньку я не любила. Не уважала. Жалела. Даже переживала за нее. Что вдруг испугается, будет стресс, начнется икота, вдруг поймет, что она одна-одинешенька, и ее никто не любит, даже я, случайная спутница ее, человек искусствий. Пусть лежит, подумала я. И тетенька, повозившись, спихнула меня совсем-совсем к окну, навалилась всем своим весом и заснула еще крепче.
Но с другой стороны, если бы не уселся рядом со мной такой колоритный персонаж и не испортил мне и другим пассажирам веселую с Костей-танцором дорогу в Кишинев, что бы я вам рассказывала сейчас, дорогой читатель?
Нет, ну наверняка бы что-то рассказывала. Допустим, о том, как Костя-водитель громко пел. Еще о том, какие веселые аккуратные домики стояли вдоль дороги, какие приятные люди попадались мне на пути и что многие дорожные указатели в Молдове – желто-голубые. А это цвета нашего украинского флага, что трогало душу до слез.
Наконец я приехала в Кишинев. Шел дождь, и отяжелевший от сырости город устало наблюдал за моим прибытием, равнодушно думая: о, еще одна приехала. Чего приехала? Зачем?
Еще в дороге я поняла, что организаторы настойчиво звонят водителю моего автобуса Косте-танцору и интересуются, правильно ли он меня везет и когда уже наконец приедет, а то они заждались. Как только автобус проехал указатель «Кишинев» и остановился, меня немедленно перехватил веселый парень, вручил карточку с моим именем, усадил в свою машину и повез в отель.
– Что это такое? – без всякого «здрасте» спросил вдруг меня у входа какой-то белобрысый молодой человек. – У вас так всегда?
Я, поднимаясь по ступенькам гостиницы со своей сумкой без припасенного для таможенника антиквариата, но с рукописями для чтения вслух, с украинской цветастой кепкой для подруги Светы и парой книг, остановилась.
– Простите, что «всегда»?
– Я спрашиваю, у вас тут всегда такие дожди?
– У нас – нет, – честно замотала я головой, – у нас не всегда. У нас бывают густые туманы, а после туманов солнце, а дожди только осенью и то не каждой. А когда весной или осенью похолодание, – как на экзамене, подробно объясняла я, – это значит, в Карпатах выпал снег.
– Ну при чем тут?! – сморщил нос молодой человек. – При чем тут вообще Карпаты?!
– Я там живу. Поблизости. В предгорье Карпат, – растерялась я.
– Гуцулка, что ли? – не глядя на меня, вертя на пальце какой-то брелок, поинтересовался парень.
– Я?! Н-ну… Где-то… Как-то… Я… Вот…
– А я из Израиля.
– Аааа… – протянула я.
Молодой человек больше ничего не сказал, поднес мою сумку к стойке, потом спустился по ступенькам и растаял в сплошном потоке воды под раскаты грома и вспышки молнии. Нет чтобы подождать, пока пройдет. Загадочный. Больше я его за эти три дня не видела ни разу. Прямо какой-то человек дождя.
* * *
А в лобби случилось все сразу: на меня напрыгнули организаторы и давай хором говорить, знакомиться, улыбаться, пожимать руку, что-то вручили, дали карточку от номера, объяснили, повели, провели, привели, проверили, как и что, покормили, запутали окончательно и сказали, где спросить, если что. Там я всегда и спрашивала, потому что «если что» со мной случается в жизни довольно часто. И все эти организаторы, в основном молодые женщины, были – хотела написать «как из глянцевых журналов», но куда отфотошопленным глянцевым, искусственным моделькам до этих красавиц, – все эти женщины были невероятно хороши: Галя – чарующая, точеная, как специально созданная для романтического музыкального кино; Таня с ее пушистыми ресницами и восхитительной широченной улыбкой, не унывающая и обворожительная; и очаровательница Люся – да вообще такая красавица, что глаз не отвести. Ну и другие девочки были дружелюбны, милы, радостны, улыбчивы, нарядны и неутомимы.
Ознакомительная версия. Доступно 6 страниц из 37
