надо, они быстро мимо меня — и в комнату.
Незнакомый человек показал отцу удостоверение и давай все на верстаке рассматривать и в тетрадь записывать, а жильцам, пришедшим из соседней усадьбы, сказал, чтобы были свидетелями. Я удивился: разве мой отец жулик какой, что они на него протокол составляют? Вот уже полгода отец, вечерами мастерит особенные ручные часы, которые будут каждую четверть часа «Интернационал» играть, но что ж тут такого? Разве он виноват, что может даже такую штуку сделать? Отец так, этому дядьке и объяснил. А тот не поверил и продолжает свое:
— Все-вы так говорите! На вас поступило заявление от честного мастера-труженика Андрона Ивановича Штаневича, и я вижу, что он прав. Вы берете заказы на дом. Все механизмы я актирую и забираю, придется вам вечерний патент оплачивать...
У отца руки затряслись, а мать начала с дядькой ругаться. У меня от обиды слезы выступили. Хотелось объяснить, какой хороший человек мой отец. Но, как назло, все слова вдруг вылетели из головы, я смог сказать только:
— Вы моего папку не знаете... вот... а говорите...
Я, чувствую, покраснел, вроде сам был в чем-то виноват, хотя оправдываться было не в чем. А дядька этот даже не посмотрел в мою сторону.
Через несколько дней отец ходил на какую-то комиссию, ему там дали бумагу, по которой он должен был ни за что заплатить много денег, а механизмы, из которых он. мастерил свою диковину, конфисковали. Потом мать взяла у председателя артели товарища Елькина справку, а у работников часовой мастерской коллективное заявление и пошла в горсовет. Не знаю, что она говорила в горсовете, но отцу вернули все механизмы, разрешили делать часы с «Интернационалом» и денег с него не взяли.
Да и как иначе? Отец всю свою жизнь своему делу отдал. Посмотрите на него хоть утром, хоть вечером, у него всегда под правым глазом краснеет полукруглая складка. Отец говорит, что такая складка под глазом бывает только у английских лордов — от монокля, и у старых часовщиков — от лупы.
У меня пока под правым глазом складки нет, но лупу я тоже держать умею. Те, кто к ней не привык, стараются удержать ее, щурясь и напрягая мышцы, а этого делать не следует: вставляя лупу, чуть-чуть натяните кожу под глазом и бровью и сразу расслабьте, и лупа будет держаться. Отец же ее держит уже около тридцати лет.
У нас есть фотокарточка: отец в большом картузе стоит у той мастерской, где и теперь работает, только вывеска на ней другая: «Точное время г-на Бавыкина». Хозяин — рядом, одет хорошо и не злой с виду.
Родился мой отец в Саратове. Его отец участвовал в рабочем кружке, от ареста уехал с семьей в Сибирь, по дороге жена у него умерла, а сам он доехал до Томска, да тоже простудился и помер прямо на постоялом дворе. И вот моего отца, которому тогда было всего десять лет, в лютый мороз с постоялого на улицу вышибли. Куда было идти? Бродил-бродил он по незнакомому городу и на одной из улиц увидел разбитую витрину, залез внутрь — между стеклами все-таки не так дует. Утром его из витрины вытащил дядька и давай за ворот трясти:
— Ты вор? Полицию позвать?
Дядька оказался часовщиком Бавыкиным. Перед этим кто-то стекло кокнул, а нового вставить не успели. Из-за этого стекла судьба отцова повернулась.
Бавыкин дал ему подписать контракт: десять лет мальчик должен работать бесплатно, а когда ему двадцать исполнится и придет время жениться, он будет обучен часовому мастерству и полностью обеспечен инструментом.
У моего отца сейчас все нижние зубы золотые. Недавно вставил, а то все без зубов ходил. Хозяин обучал по-особому. Часы любят чистоту. Чтоб к ней привыкнуть, ученик мыл полы в мастерской и хозяйских комнатах. Чтоб привыкнуть к точности и осторожности, ученик нянчил хозяйского младенца, тоже — хрупкий механизм.
Раз Бавыкин с женой в театр ушел, ученик качал младенца и заснул на полу. Снился ему оркестр, барабанщики и певица, которая тонким голосом пела. А это Бавыкин из театра вернулся, в дверь стучал, а младенец криком заходился. Хозяин дверь высадил и ученику сапогом —в зубы! После шутил: мяса меньше есть будешь, дешевле прожить.
Не учили отца, сам до всего дошел. Однажды Бавыкин утерял вилочку от швейцарских часов. Это бывает, хотя у каждого верстака бортик сделан, и с него на колени мастеру белая тряпица свисает, чтобы деталь, выскочившая из пинцета, зацепиться могла. Если все же деталь на пол скатилась, мастер должен уметь ее найти. Магнитом пользоваться нельзя — часы намагнитятся, к тому же, магнит только сталь берет, а если деталь латунная? Ищут так: специальной щеточкой обметают одежду, стул, затем сметают пыль со всего пола в белую бумажку. Пол фанерой застелен, швы мастикой промазаны, но найти деталь, которая в десять раз меньше игольного ушка, не просто.
Бавыкин искал вилочку три дня, никому в мастерскую заходить не разрешал, работа остановилась. Хозяйка часов была женой важного чиновника. Тогда отец и вызвался выточить новую вилочку. Его подняли на смех, а он три дня работал и сделал. Заказчице выдали часы «в хорошем ходу», ей и не снилось, сколько с ее часами возни было. А утерянную вилочку Бавыкин через неделю нашел возле гардероба у себя дома, сверкнула вдруг в луче солнца. Понятно, что он ее туда на одежде занес.
С тех пор отцу поручали самые сложные работы. Так и шло. А в гражданскую войну Бавыкин с колчаковцами смылся и весь инструмент увез. Мастера разбрелись кто куда, а отец все в той мастерской сидел, сделал вручную корнцанги,
