руку… Усни…
— Юля, — не открывал глаз Егор Иннокентьевич, — на кого натравим, того и грызут… Вчера кланялись, сегодня — избиваем… Свобода…
Хольцман покивал ей головою мелко, сжато вытянул губы, подмигнул доверительно. Она поняла — надо отвлечь, уговорить уснуть.
— Егор! — веселее, чем надо, сказала Юлия Семеновна, мучительно выдумывая. — Егор! Совсем забыла! Ваничка стал очень хорошо рисовать!
— Что ж не привезла рисунки? — усмехнулся Егор Иннокентьевич. — Показала бы…
— Я так торопилась!
— С кем он там?
— С Павловной! Ты не тревожься! Ему очень хорошо с ней! Она — врожденный педагог!
Егор Иннокентьевич помолчал, подышал часто, сказал:
— Зиновьев, пока был барин — кланялись… И Троцкому кланялись… И — Каменеву… А теперь — свобода… Грызем… Доктор, не опасайтесь, это не бред… Лень рассказывать… Ступайте… Ступай, Юленька, я, может быть, посплю…
Юлия Семеновна взглянула на Хольцмана, он кивнул утвердительно. Юлия Семеновна прикоснулась ко влажному лбу мужа и покорно пошла за Хольцманом. В дверях он пропустил ее вперед.
Нет, не сон влек Егора Иннокентьевича, не сон. Странная тоска по одиночеству — без никого, даже без Юли, — как тихая река, уносила его невесомо, лениво в неясное марево мыслей.
Пустота в душе, как в колоколе. Только язык болтается. Кто за веревку дернет — тому и звонит. А кто дернет? В том-то и дело — кто?.. Тянутся руки к веревке, а колокол огромен, тяжел, неподвижен, полон страшного гула, который лишь разбуди, и — пошел набат…
* * *
Коба сидел на белом стуле в новом кителе, в начищенных мягких сапогах. Сидел наклонясь вперед, кинув правую ногу под стул и слегка выставив левую.
Он смотрел на Егора Иннокентьевича участливо. Маленький лоб его — всего в две морщины от бровей до гладко зачесанных на пробор рыжеватых жестких волос, был подвижен. Усы Кобы, подчерненные, подбритые, глядели молодцевато и даже были слегка подкручены с кончиков. Смуглые, побитые рябинками щеки помогали щуриться небольшим глазам в пухлых мешочках век.
— Здравствуй, Коба, — негромко прохрипел Иванов, пытаясь растянуть улыбкой непослушные губы.
— Это ты здравствуй, дорогой, — наклонил голову к небольшому плечу Коба, — мне что сделается? Сегодня ты выглядешь неплохо… Скоро будешь совсем молодец!
— Похоже, что не буду…
Брови Кобы подскочили через весь лоб:
— Как это не будешь? Не из таких положений выходили!
— Ну, что там? — спросил Егор Иннокентьевич.
— Где? — обернулся Коба на дверь, так и не опуская удивленных бровей.
— Будет тебе… Что в Питере?
— Товарищ Егор, — мягко придавил свое колено ладонью Коба, — Центральный Комитет запрещает вам заниматься политикой вплоть до полного выздоровления…
— Будет тебе, — повторил Егор Иннокентьевич, глядя в потолок, — рассказывай…
Коба будто не слышал:
— Ты вовремя все-таки заболел… В девятнадцатом году нам нечем было бы тебя питать… А для тебя теперь питание — все…
Иванов слабо улыбнулся:
— Это твои мандарины?
— Кавказские… Ты мушмалу любишь?
— Не пробовал…
— Напрасно… Мы ее заморозили на московском морозе… Теперь она — как масло… Питайся, Егор, питайся… И скорее вставай… Больше кушай масла, сала — все это есть, пока Каменев не ликвидировал зажиточного середняка…
— Коба, ты не шути с этим… Незаможник притаился, ждет сигнала… Я спать не могу — вижу…
— Вот это ты напрасно!. Спать тебе необходимо!
— Не шути, Коба… Авторитет оппозиции велик… На сходках уже — драки… Уже жгут крепкие избы…
— Помолчи, Егор, помолчи… Спи спокойно… Эти левацкие мечты съезд развеял… Мы пошлем своих людей на места… Послали же в Питер?! Неужели в какую-нибудь Хацапетовку труднее, чем в Питер? Вах, как ты взволнован! Неужели мы допустим измену Владимиру Ильичу?..
— Крупская…
— А! Крупская! Жена может изменить, партия — никогда! Нэп всерьез и — надолго! — припечатал колено Коба.
— Но — не навсегда, — тихо сказал Егор Иннокентьевич.
— Поживем — увидим. Во всяком случае — выздороветь ты успеешь.
— Что в Питере?
— В Питере? В Питере хорошо! Вчера снег шел, Серго рассказывает. Подметать некому — столько снега!
— Коба… Они говорят — у мужика мелкобуржуазная стихия… Нет у мужика стихии… Он работать хочет… Сеять, пахать… Надо ему дать машины… И он врастет в социализм… А напусти на него незаможника, у кого и бурьян не растет, — что будет?.,
— Кто же это допустит, дорогой Егор?
— Оппозиция…
— Ну, положим, партия не очень-то слушает оппозицию.
Егор Иннокентьевич устал от длинной речи.
Коба глянул на Иванова из-под бровей, улыбнулся:
— В Кутаиси жил такой купец Баташидзе… Он любил подавать нищим. И обязательно — чтобы все видели — такой у него был хвастливый характер… Обычно он подавал возле церкви… Но подавал он не даром. Каждый нищий должен был отработать подаяние… Одному Баташидзе говорил — спой, другому — спляши, третьему — покукарекай, и так далее — что в голову придет… И потом давал полтинник… Такой был веселый человек…
Юлия Семеновна вытирала лоб мужа ваткой, смоченной в уксусе.
Коба посмотрел на Иванова из-под бровей и снова прихлопнул колено:
— Тот, у кого есть полтинник, может заставить кукарекать того, у кого нет полтинника…
— Коба, — проговорил Иванов. — Полтинник у нас…
— Ты помолчи, Егор, помолчи, тебе трудна говорить.
— Беда, если хлеб станем отбирать без полтинника…
Коба усмехнулся:
— Кто же на это решится?
— Незаможник, Коба, незаможник… Если Каменев подкинет ему из города агитаторов поголосистее — он нам живо устроит гражданскую войну… Каменев не зря творит — у кого хлеб, тот диктует. Он пугает нас и добивается войны…
— У кого хлеб — тот диктует, — сощурился Коба. — Неглупо…
— Хлеб у нас, пока мужик с нами… Он нам поможет мы теснить незаможника в город, в пролетарии, заводы < I роить. У этих куркулей и эксплуататоров в красном углу Ленин висит вместо бога… Сами повесили…
Коба слегка прихлопнул колено, расправив небольшое лицо незлобивым щуреньем рябоватых щек:
— Я бы согласился с тобою, дорогой Егор… Но, боюсь, товарищ Юдифь пожалуется на меня товарищу Троцкому…
— Я обещаю вам этого не делать, товарищ Коба, — слабо улыбнулась Юлия Семеновна.
— Спасибо! — развел руками Коба. — Раз так — дело у нас пойдет на лад!.. Выздоравливай, товарищ Егор, поправляйся… Окрепнешь немного — мы тебя в Тифлис рекомендуем. Тифлис — это рай. Никакой чахотки, слушай… Будешь жить на берегу Куры с красавицей женой, наведешь порядок среди грузинских и армянских националистов… Им все еще снится Ной Жордания. Разбудишь их, Егор… Чистый город, слушай, хороший город.
И, сощурившись, запел, как умел, на мотив лезгинки, веселя Егора Иннокентьевича:
По тифлисской улице
Не пройдет и курица.
Если курица пройдет —
Армянин с ума сойдет…
