взял он в руку посох.
Круглая девица строго поставила графин без пробки, тарелочки. Иванов угощал пышно, красуясь. Заказывая, называл ласкательно — паштетик, икорка, помидорчики…
Кривошеев взял левой рукою холодный графин:
— Нормальному человеку надо всего сто двадцать пять грамм. Значит, Ваня, по Маленину-Буренину — четыре человека на бутылку. А скидываются на троих! Почему?
— Не задумывался, Петя.
Кривошеев, держа графин на весу, вглядывался в Иванова пытливо:
— Потому что — закон у нас такой — больше трех не скопляться. Крепкий закон, я только сейчас понял… Глухой подсказал…
Кривошеев налил, наконец, в толстодонные стопари, подумал, поставил графин, выпил враз, взял калачик, закусывал медленно:
— Сорвусь я, Ваня… Я как новую мысль узнаю — так срываюсь… Да и пора уже — год не срывался.
Иванов взял стопарь:
— А солдатка?
— Я — недолго… Три дня, много — четыре… Она донимает…
— А может, удержишься?
— Не-ет… Поеду сегодня. Я — пьяный нехороший. Все понимаю и все говорю. Тебе наговорю, Ане…
— А стыд по твоему учению? — усмехнулся Иванов.
— Он-то и подвигает! Я правду со стыда говорю. (И вдруг, будто повеселел.) Ну, ладно! До самолета продержусь! Я вот думаю, Ваня, отчего погорел царь Николай? Выпей!
Иванов выпил, не морщась, взял красный листок капусты, жуя, налил снова. Кривошеев пропустил вторую, не закусывая, приблизился нос к носу, налегая грудью на стол:
— Царь Николай оттого погорел, что народ при нем присаживаться стал… Развитие капитализма в России… Кабаков много было… Несуразица: больше трех не скопляться, а столики — на четырех! Встоячку — много не поговоришь, а тут — присядут, тары-бары и — долой самодержавие! А вы говорите — парламент… Парламент, он не только из костела вышел или из кирки. Из кабака тоже. Он — правильно говорит! Ты этого глухого держись… Вы все (махнул рукою, не досказав), а он — он!
— Он же про кабаки не говорил, — насмешливо наклонил голову к плечу Иванов.
— Ну и что? — отпрянул на спинку стула Кривошеев, строго, по-наставничьи глядя в хмелеющие глаза Иванова, — непьющий, оттого и не говорил…
132
Тоня, соседка по этажу, жена Степана Гавриловича, директора магазина «Гастроном», явилась красная от счастья — звать на свадьбу. Юлия Семеновна поняла причину шума, весь день доносящегося с лестничной площадки.
— Юлия Семеновна! Ну пожалуйста! Степа стесняется — говорит, не дадите согласие! А я говорю — даст! Ну правда же, Юлия Семеновна!
Тоня смотрела умоляюще, Юлии Семеновне сделалось неловко:
— Зачем я вам нужна, Тоня…
— Не говорите так! Посидите с нами — Валерочка же у вас на глазах вырос!
— Поздравляю, Тоня, но я не готова… Ведь нужен подарок… Все так неожиданно…
— Никаких подарков! — искренне закричала Тоня. — Вы сами подарок! Ну, пойдемте!
Юлия Семеновна смутилась:
— Тоня… Ненадолго если…
Тоня засмеялась щедро, облегченно, смех ее успокоил Юлию Семеновну. Тоня схватила ее за руки, счастливо вглядывалась в лицо.
— Хорошо, Тоня, хорошо, — улыбалась Юлия Семеновна. — Расскажите же, кто невеста… Пока я буду одеваться…
Оказалось, Валерка закончил четвертый курс института международных отношений. Учился, не доставляя хлопот. Все хлопоты кончились с устройством его в этот недоступный институт. Тоня радовалась за сына до слез.
Бракосочетание она восприняла как подарок. Девчонка влюбилась в Валерочку по уши (а как не влюбиться?), и не верилось Тоне, что такие родители ее дадут согласие на такой брак. Степан же Гаврилович смотрел на все иначе:
— Ты, Тонечка, меня удивляешь… Ты как будто все капусту шинкуешь в офицерской столовой… Неправильно себя ведешь…
— Как неправильно, Степа? Они же — министры! К ним же пропуска нужны!
— Пропуск туда у Валерки есть, — улыбнулся Степан Гаврилович. Тоня вспыхнула стыдом:
— Да ну тебя! Ну как они к нам придут. Или мы к ним?
— И придут, и присядут, и здрасьте скажут.
Тоня ездила к сватье.
Квартира министра была прохладной. Сидели в небольшой комнате на кривоногих стульчиках, обитых тканым голубым шелком. Шторы задвинуты, тихо. Пожилая, седая домработница в белом передничке принесла на подносике кофе в крошечных чашечках.
И не сервизика, не стульчиков, не серебряного подносика робела Тоня — и не таким владела, не такое могла купить. А робела она полутемной спокойной прохлады, пребывавшей во всем — и в глазах хозяйки, и в молчании старой домработницы, и во всем, куда ни глянь…
Платье было черным, таящим давний запах духов.
Тоня суетилась:
— Красивенькое какое! Только вырез великоват… Но это мы уладим… Вот!
Она сорвала с себя брошку — большой зеленый камень — наверно, малахит — и пришпилила ее к платью Юлии Семеновны.
— Тоня, вы с ума сошли! — закричала Иванова. Но Тоня уже приладила камень.
— Ничего! Мы прикроем… Ничего…
И отступила, любуясь:
— Это вам подарок! Память о Валеркиной свадьбе!
— Тоня, я никогда не приму такого дорогого подарка!
— Обидите! Вы, как женщина, обязаны меня понять!
Молодой пир как бы замер на миг, когда в дверях появилась небольшая сухонькая старушка, нездешняя до жалости, серенькая, с черными, как подкрашенными бровями, желтолицая, однако ротик все же был подведен помадой.
— Уррра! — заскрипели стулья, зазвенела посуда, задвигался стол, как невиданный зверь, заваленный бутылками, тарелками, поросятами, рыбьими головами, затянутый сизым дымом.
Юлия Семеновна впилась костяными пальцами во что-то мягкое, податливое — в Тонину руку — и сглотнула воздух, набитый дымом, потными духами, ревом, запахом неотвратимой беды.
Степан Гаврилович тащил ее за руку сквозь влажную тесноту спин, животов, сквозь лица, вспыхивающие и гаснущие, ревущие что-то победно-веселое.
— Тихо! — кричал кто-то на пределе, молодо и зычно.
Длинный юноша в черном пиджаке, в черной бабочке под неясным лицом взял, не спросись, ее руку, согнулся, поцеловал, сказал негромко с насмешливым почтением:
— Вы нам оказываете честь, дорогая Юлия Семеновна… Позвольте вам представить мою супругу…
Девочка в фате присела перед нею — Юлия Семеновна не разглядела ее лица.
Сделалось совсем тихо, Юлия Семеновна стала приходить в себя.
— Расскажите нам про Ленина. — вдруг пискнул в тишине детский голосок, и тишина сделалась плотнее, настороженнее, и в ней явственно, будто говорили в пустой стакан, было сказано отроческим баском:
— И про Сталина…
— Ну не так уж сразу, — с веселой укоризною перебил длинный юноша в черном пиджаке под внезапный одобрительный смех.
Вытянутая девочка — Юлия Семеновна разобрала личико с большими кукольными синими глазами — вдруг пробралась к ней и сунула теплые, красные, влажные пионы:
— От имени молодежи!
— Это наша Нина, — пояснил юноша, — она у нас очень передовая…
Юлия Семеновна безотчетно проговорила: «Спасибо, Нина», приняла букет красные цветы сникли, повиснув через руку.
Степан Гаврилович мягко
