class="p1">Вислоусый отстранился ладошкой:
— Я ничего не знаю! Понятно?
Лысый толстяк натужливо двигал лицом. Молчаливый сказал Юлии Семеновне:
— Мудрецы…
Юлия Семеновна не понимала, о чем разговор, но в ответ улыбнулась.
— Ну, как ты думаешь, — сорвался наконец лысый толстяк, — уезжает дочка Сталина, и об этом никто не знает?
Все внимательно уставились на Юлию Семеновну, ожидая от нее решения спора. Вислоусый тоже уставился, но первым не выдержал, нарушил тишину:
— Дорогая Юлия Семеновна! Вы нам скажите прямо— здесь все свои… Вы Светлану видели?
Она вмиг догадалась, о какой Светлане речь.
— Да, видела…
— Ну, — прищурился вислоусый, — и какая она?
— Такая, — сказала Юлия Семеновна и подумала о Нине, — худенькая, рыженькая девочка…
— Вот! — торжественно вскрикнул вислоусый. — Слышали?! А я что говорю? Партия для нас все…
И победно огляделся.
Тоня, наконец, вмешалась:
— Изюбр едет!
И действительно, в дверях, но не в тех, которые отделяли сейчас Юлию Семеновну от девочки Нины, а в других — за спиною Степана Гавриловича, чутко стоял официант с астрой в петлице. Услыхав про изюбра, он кратчайше кивнул черной с пробором и бачками большой головою, отступил и дал дорогу другому официанту — тоже в смокинге с астрой — но молодому и светловласому, хотя и с бачками. У светловласого на вытянутой руке плыл поднос, на котором стояло тяжелое неохватное блюдо.
Блюдо было установлено на середине стола, для чего убрали блюдо с сощуренной сморщенной поросячьей головкой. Мордатый официант стоял в дверях и смотрел железно, невозмутимо. Он ждал похвал, потому что был не официантом, а самим спецшефом по дичи. Молодой работал неслышно — тарелки слетались к нему на поднос, как синие запачканные голуби. Юлия Семеновна почувствовала небывалый пряный легкий запах.
А генерал зло втолковывал толстяку:
— Прикажут тебе — будешь недовольным…
— Не буду! — отмахивался толстяк.
— Будешь!
— Не буду!
— Билет положишь…
— Раз, два, три! — крикнул хозяин. На старинном фарфоровом овале дымилось светло-коричневое мясо, рассеченное на доли, сложенное плотно, в цельный кусок.
— Седло, — пояснила генеральша.
Седло не произвело бурного впечатления. Официанты накладывали куски молча, ставили аккуратно. Юлия Семеновна посторонилась, увидев вблизи тарелку с мясом и огромную ручищу в белой перчатке. Рыжая соусная клякса расплылась на изгибе большого пальца.
— А правда, что Владимир Ильич любил жареную телятину? — спросила генеральша.
Юлия Семеновна напряглась:
— Не помню… Вы знаете… Как-то не могу вспомнить. Как-то было не до телятины…
— Это Сталин любил жареную телятину, — поправил генерал.
— Свинину! — зло возразил лысый толстяк.
— Возможно, — согласилась Юлия Семеновна и вдруг вспомнила черные котлеты и сухой батон.
— Вот когда я читаю, — сказала генеральша, — не могу представить… Ну неужели товарищу Ленину не могли обеспечить питание?
— Кончай, — толкнул ее супруг, — голод был, понимаешь? Голод!
— Ну и что, что голод? Это ж — Ленин!
— Владимир Ильич, — сказала Юлия Семеновна, — сердился, если ему приносили больше, чем другим… Он был очень скромным…
«Где это я читала?» — подумала она и удивленно отметила, что не помнит, начисто не помнит, что и как Ульянов ел. И почему-то сказала:
— Он все отсылал детям… Был голод…
— Не говорите мне про голод, — вдруг сказала Тоня и прослезилась. — Я в блокаде семьсот двенадцать дней. И — дети. Дети, дети, ой… Я как подумаю — дети при чем?
— Ну-ну-ну, — приобнял ее Степан Гаврилович, — мало ли когда что было…
— Пока еще многое покрыто мраком неизвестности, — нахмурил брови генерал, — но лично я верю, что Ленин все отдавал детям.
Юлия Семеновна вдруг ясно вспомнила тяжелый тючок, аккуратно обшитый стираной холщевиной.
— Я вспомнила одну посылку, — сказала она, покраснев. — Кажется, из Таганрога…
— Интересно, — оживился вислоусый. — Ну какая он; была, расскажите. Если не секрет.
— Нет, почему же… Там было сало — фунтов пять.
— Наверно, Ленину нельзя было сало, — забеспокоилась генеральша. — Там же холестерин.
— Холестерин — в икре, — поправил генерал.
— А вот икра была! — четко вспомнила Юлия Семеновна. — Хлеба не было, а икра была!
— Как? — удивилась генеральша. — Всем?
— Да! — улыбнулась Юлия Семеновна. — Даже по карточкам выдавали. Четверть фунта! Это я очень хорошо помню!
— А сколько это — четверть фунта? — интересовалась генеральша. Генерал пояснил:
— Сто грамм…
— Ну-у-у, — протянула генеральша.
— Говорят же тебе: был голод.
— Ну, хорошо, — допытывался толстяк, — а что было написано на той посылке?
Юлия Семеновна вспоминала. Молчаливый гость счел необходимым помочь все с той же загадочной усмешкой:
— Вождю мирового пролетариата от трудящихся города Таганрога.
Юлия Семеновна вспомнила. Тючок был из Таганрога. Но принес его Коршунов. И не Ульянову, а — ей. Она смутилась:
— Это было давно… Было написано… Примерно как вы говорите…
— Надо выпить за наших детей, — воскликнула Тоня. — Им всегда все лучшее, что нам не досталось!
— Все покрыто мраком неизвестности, — задумчиво говорил генерал, — многое мы не узнаем, и знать нам не надо, может быть… А вот вы Троцкого видели?
— Видела.
Теперь генеральша толкнула супруга.
— Погоди, — сказал генерал. — Ну, конечно, он враг народа… Но он был первый наркомвоенмор! Могу я про него спросить?
— Разумеется, — поддержала Юлия Семеновна.
— Вот видишь! Ну, как он?.. Вообще…
— Троцкий был очень жестокий человек, — сказала Юлия Семеновна.
— Вот! — обрадовался генерал. — И умный он был!
— Он был хитрый, — политично поправил толстяк.
— Само собой! — спохватился генерал. — Но потом его разоблачили! А верно, что он хотел жениться на сестре Ленина?
— Это Бухарин хотел! — зло поправил толстяк.
— Налейте мне полный рог вина, — вдруг приказала Юлия Семеновна, — полный рог Кинзмараули! Так учил Махатадзе!
И все посмотрели на нее с набожным удивлением.
133
Татьяна смотрела на дорогу настороженно, слегка наклонив голову. На черном гудроне сверкали миражи — зеркальные пруды, озера. Она знала, что — от горячего воздуха, когда-то ей это объяснил отец. Озера исчезали по мере приближения к ним.
Беспокойство ожидания возникло в ней еще раньше, еще зимою — когда она получила от Сергея Суровцева письмо. Теперь же беспокойство упрочилось, теперь она ловила себя на том, что всю неделю спохватывалась — придет или не придет. Она твердо знала, что — придет, но тревожилась потому, что хотела тревожиться.
Сергей Суровцев сидел откинувшись, зацепив двумя пальцами баранку, наблюдая дорогу, миражные пруды на ней. Он молчал, и Татьяне казалось, что и он избегает, может быть, даже побаивается о чем-то спросить ее. Он был не похож на отца и все-таки чем-то похож…
Татьяна отметила, что он не являлся к ней в форме.
Впрочем, когда он явился — похвастать повышением, Татьяна подумала, что форма очень шла ему. Они говорили об армии, разговор был странный, опасный, Татьяна с тех пор искренне, охотно, доверчиво
