преосвященному Амвросию…
— И — напечатали? — удивилась Татьяна.
Сергей Суровцев рассмеялся:
— Танечка, тогда еще не то печатали!
— Да-да-да-да-да, — оживился священник, — вот — слушайте дальше — духовенство наше говорит одно, а делает другое, да и в словах своих частенько противоречит…
— Прямо — антирелигиозная пропаганда, — сказал Сергей Суровцев.
— Да-да-да-да-да… Вот еще — много правды можно было бы высказать, но ведь с духовенством нельзя говорить откровенно, оно сейчас же не преминет донести, чтобы карали и казнили…
Татьяна вспыхнула испугом. Сергей Суровцев спросил:
— Это ты нас предупреждаешь?
— О чем я тебя могу предупредить, Сергей? Церковь всегда служила власти… И всегда в ней были люди…
— Диссиденты? — насмешливо произнес модное слово Сергей Суровцев.
— Да уж называй, как знаешь… Ну что тебе сказать, Сережа… У нас как у вас… Я ведь тоже — не ко двору пришелся… Как говорится — в опале… Должно быть, в другой приход переведут… Подальше…
— Почему, Миша?
— Да все потому же… Алчность, зависть, нетерпимость… Христос изгонял из храма торгующих, а тут заставляют Христом торговать и грызутся за барыши. Приход не бедный, я все отдаю, что в кружку кинут… А знал бы ты, на что это все идет… Сказал раз, два сказал — не нравится начальству…
Доверчивая откровенность вызвала в Татьяне сочувствие, доверие — священник почувствовал, улыбнулся печально:
— Ну, будет… Тут еще одна интересная мысль… (Стал читать.) Наше духовенство, в лице своих представителей — при изменившемся сверху режиме, так же будет словословить государя конституционного, как славит оно теперь самодержавного… (Поднял глаза.) Вот это меня наталкивает на размышления… Все у нас едино, Сережа. Един страх, едина подлость, едина доблесть… Только раньше можно было жаловаться в печати, а теперь — нельзя… Это я тебе ответил на все твои вопросы… Какими приказано, такими будем… А я хочу быть рабом Божьим, а не прислужником человеков…
Сергей Суровцев вдруг сделался очень серьезным:
— Я где-то читал: каждое явление упрямо таскает на своем горбу свой собственный гроб…
— Да-да-да-да-да…
— Серьезно, Миша… Армия готовит людей, которые никак не вписываются в нее… Кибернетики, переводчики, умники… Конечно, они спиваются от безделья и становятся, как все… В армии все должны быть одинаковы.
— Да-да-да-да-да… У нас тоже! А что ты хочешь, Сергей? Образованы, обуты, одеты, сыты — волей-неволей начинаешь мыслить… Игра ума… Диалектика…
— Миша, ну а что ты все-таки делаешь?
— Не знаю, Сережа… Утешаю, должно быть… У нас, как у вас… И не знаю, кто скорее отделается — вы от своих или мы — от наших… Хочу думать — одновременно. А вот как и когда — не ведаю… Молюсь об этом…
Священник сказал так неуверенно и робко, что Татьяна почувствовала обжигающую досаду на что-то неохватное, неясное, мешающее ему быть уверенным и смелым. Это был уже не поп и не батюшка. Это был молодой парень, которого было жалко. Она вообще никогда не жалела парней. Но вдруг ей захотелось во что бы то ни стало увести его от его же печали. Она не понимала, что в ней самой возникла потребность утешить и его.
Что же такое это утешение, о котором он сам, священник, батюшка, говорит так неуверенно, как о чем-то таком, на что можно лишь надеяться, чего можно лишь желать, не достигая? Как же увести его от печали?
— Михаил Евграфович, — Татьяна никак не решалась назвать священника Мишей, — а почему он Игрэк?
Священник вмиг повеселел:
— Вот не помню! Сергей, не помнишь?
Сергей Суровцев ухмыльнулся, поднес чашечку к губам:
— Физкультура… Арифметика…
И — отпил.
— Да-да-да-да-да! — спохватился священник. — Он же на турнике хорошо висел! Старшина говорил: висит, как игрэк! Ножки плотно, ручки врозь! А мы как раз проходили уравнения с двумя неизвестными! Пристало… А где Буцефал, Сережа?
Сергей Суровцев поставил блюдце, чашечку:
— Володя застрелился…
Слова его прозвучали выстрелом.
Ни Татьяна, ни попадья не знали, кто такой Володя. Сделалось тихо, но не так, как было только что, когда Татьяна думала об утешении, а иначе, когда нельзя утешить, отведя от печали.
Священник вздохнул. Он был тверд. Он не ждал утешения.
— Когда перешли границу…
— И ты был там? — строго спросил священник. Сергей Суровцев кивнул:
— Стажерами… На второй день нас отозвали… Так что мы… Считай не были…
— Да-да-да-да-да… Я отпевал одного… Мать просила…
— Миша…
Теперь кивнул священник.
— А не поздно Володю? — спросил Сергей Суровцев.
— Это не бывает поздно, Сережа… Это — утешение живым… Навсегда…
Наверно, это про Чехословакию, догадалась Татьяна. Неужели он не боится?
Сергей Суровцев был спокоен. Он ничего не боялся. А она? Она тоже — не боится! Не бо-ит-ся! Это все вокруг боятся, а она — не боится!
— Вы можете нас обвенчать? — вдруг исподлобья, сжав зубы, спросила Татьяна. Всегда так спрашивала, когда преодолевала самое себя.
Сергей Суровцев вздрогнул от неожиданности, от изумления. Но священник будто и не удивился.
— Вы сейчас развлечены, — сказал он мягко, — вы сейчас не способны воспринять таинство… «Откуда вы знаете?» — царапнуло Татьяну раздражение: он помешал ей справляться с собою.
— Да и меня вы развлекли, — продолжал священник.
Татьяна покраснела.
— Спасибо, Таня, — тихо сказал Сергей Суровцев.
Священник посмотрел на него, потом на Татьяну, сказал:
— Вы ведь хотели бы — тайно?
— Почему? — выдержала взгляд Татьяна. Глаза ее жглись.
— Вы — в университете? — слабо улыбнулся священник. — Елена тоже закончила университет…
Татьяна поняла, что он уводит от разговора, и ощутила досаду на свой порыв. И вдруг досада сменилась облегчением (утешением, подумала она), она посмотрела на Сергея Суровцева благодарно, как будто он избавил ее от чего-то тяжкого, как избавляют от болезни…
— Жаль, если тебя переведут, — сказал Сергей Суровцев, — тебя тут, наверно, ценят верующие…
— Прихожане, — поправил священник.
— Вот — окна делаешь..
— Окна всегда нужны, Сережа… Я ведь Богу служу, а более — никому…
Они ехали молча.
— Странно, — сказал вдруг Сергей Суровцев, — один однокашник считает, что мне надо быть не офицером, а попом…
— Я устала, Сережа… Если б ты знал, как я устала!..
Он немедленно съехал на обочину.
— Танечка…
— Сережа… Вот ткут ковер, да? Все нитки перепутаны и рисунка нет, и нужно ломать голову, чтобы угадать рисунок… А ковер все ткут и ткут… И головы уже не хватает… Я все время насторожена…
Сергей Суровцев вышел, обошел машину, открыл Татьянину дверь:
— Танечка…
— Я все время думала, что ты не должен был надевать форму! Я давила в себе страх…
— Танечка, это — ничего…
— Нет! Это — чего! Я давила в себе подлость! Я думала— что им приказано сообщать
