странный глухой муж, который не говорил, а вещал, загадочно усмехаясь. Ей хотелось, чтобы дочь побыла подольше, но Лаура торопилась. Скоро придет из школы Николка, надо еще перестучать на машинке два перевода, сбегать на работу и освободить вечер. Они идут в театр. Что он услышит в театре?
И вдруг Юлия Семеновна увидела лицо Лауры мертвым. Увидела ясно, в гробу, с закрытыми глазами. Но почувствовала не жалость, а простое любопытство.
Она рассматривала его все с тем же любопытством. Павел Кордин всегда был аккуратен. Теперь эта аккуратность выглядела смешно и жалко. Крахмальный воротничок был слишком свободным для жилистой шеи. Она вспомнила, что первый раз поцеловала его в шею, не дотянувшись до щеки. А теперь лицо его было в жилках, с темными пятнышками на светлом лбу. Когда же это было? В десятом или в девятом году. Неужели шестьдесят лет назад?!
— Странно, — тихо сказал Павел Кордин. — В вечерке информация с фотографией — новый подвесный мост… Очень похожий на мой студенческий проект… Завтра все-таки поеду посмотреть… Утром… Ты еще спать будешь…
— Павел, — виновато сказала Юлия Семеновна, — посиди, почитай… Я немного подремлю.
— Ты все-таки перегенеральствовала, — сказал Павел Кордин, но она уже не ответила.
Павел Кордин посмотрел на ее желтое лицо. Щеки ее все-таки розовели. Это успокоило его. Он вздохнул и тихо вышел на кухню.
— Неужели ты все еще меня любишь? — услышал Павел Кордин и вернулся в комнату.
Юлия Семеновна улыбалась, слабо, застенчиво:
— Ну и как ты думаешь — мы будем хорошей парой?
Он не отвечал. Смотрел на нее. Тоже улыбался.
Смешной Павел! В поезде, в котором они ехали из-за границы, она сама пришла к нему. Он не спал. Вагон стукал колесами. Она была свободна ото всего — от предрассудков, от родителей, от самой себя. И даже от него она тоже была свободной.
Да, она уже тогда была настоящей революционеркой. Она ехала устраивать явку. А он думал, что разыскал ее и везет домой. Он, кажется, боялся, что она снова сбежит на какой-нибудь станции. Смешной Павел! Она ехала в Россию, как она могла сбежать?
Вековые устои закрепощенной веками женщины были разрушены раз и навсегда. Она была свободной. Но — от чего? От чего она была свободной?
Юлия Семеновна четко вспомнила вагон первого класса. Нет, не от всего она была свободна!
Вагон стукал колесами. Павел, кажется, не спал, Он хотел что-то сказать, но она говорила «молчи» и целовала теплое, чисто выбритое лицо, от которого пахло кельнской водой. На ней была широкая длинная кружевная сорочка. Павел путался в батисте, и она торопливо помогала ему преодолеть эту сорочку. Когда же это было? Это было за год до войны, в тринадцатом году. Она обнаружила в своем саквояжике эту сорочку, бриллиантовое кольцо и пачку франков. Франков было много. Мама позаботилась…
Нет! Франки были не тогда! Она нашла их в саквояже, когда уезжала! Она уезжала с Лидией. Куда она девалась — Лидия? Павел! Куда девалась Лидия? Ты все помнишь… Куда она девалась?
— Павел, — спросила Юлия Семеновна, — ты помнишь, как мы ехали…
— Это было первого марта тысяча девятьсот тринадцатого года по старому стилю, — смутился Павел Кордин. — Мы проезжали ночью маленькую станцию… Ты спала, а я вышел и купил мозельское вино… Мы пили его утром…
— Да, да, утром мы пили мозельское вино!.. Павел, ты хочешь мозельского вина?
— Юлинька, его можно достать только на сертификаты. Увы, нет моей Лидочки! Теперь у нее салон в каком-нибудь Зимбабве… Но я — попытаюсь… Я же — приятный старичок!..
— Павел! — вдруг рассмеялась она. — А как звали лошадь?
Он тоже рассмеялся:
— Ухват!
— А какую брошюру ты мне тогда дал?
— Вот этого я не помню!
Он наклонился к ней и увидел желтое, слегка покрасневшее лицо с черными, будто подведенными, бровями. Она слабо оттолкнула его.
— Сиди… На этом портрете я лучше.
Павел Кордин встал, подошел к портрету, взял за раму и удивился, что портрет так легок.
— Ты хочешь забрать его? Неужели ты думаешь, что переживешь меня?
Он испуганно отдернул руки.
Портрет повис покосившись.
139
Настя горела щеками от радости, от кухонного жара, от нетерпения. На ней было нарядное сизоватой голубизны платье с вышивкою на отворотах. Легкий заморский фартушек, синенький в крупную белую горошину, повязан был по неширокому перехвату над крепким, еще не отяжелевшим низом. От Насти пахло пирогами и французской парфюмерией.
Балкон навис над урчащим Кутузовским проспектом, над горячим городом. Посреди балкона на плетеном столике, в огромной глиняной деревенской мокитре светился нетронутой дачной утренней белизною жасмин. Плетеный столик был жидковат для такого груза. Настя выбегала на балкон, смотрела вниз и окунала лицо в белые пахучие цветочки, как бы освежаясь.
Жасмин был наломан на даче. Дачу Анастасия Романовна получила только-только — свеженькую, отделанную, положенную по занимаемой должности.
В очередной пробег на балкон Настя крикнула в глубину квартиры:
— Будет жить круглый год на даче!
— Мать не захочет, — донеслось из глубины, с кухни.
— Что ж мы ее, спрашивать будем? Перевезем, и все!..
Охапка — как сноп — лиловых ирисов-петушков сунута была в красное пластмассовое ведро возле балконной двери. Настя зацепилась было за ведро, чертыхнулась радостно:
— Во вымахали! Она у меня сто лет проживет!
И — через комнату — на кухню.
Большая комната перед балконом наполнена была свежими цветами. Посреди, на широком столе в тяжелых хрустальных жбанах светились распускающиеся розы. Влажные, с росою, пионы теснились в расписных фарфоровых сосудах. На белой крышке пианино, из узких ваз голубоватого стекла тянулись чистые лилии.
В комнату вошла Лаура, набрала телефон на белом столике возле пианино. Набрала, послушала, положила трубку — не отвечает…
— Выключила, наверно, спит еще, — отозвалась Настя. — Ты Павлу позвони…
— Не отвечает.
— Ну, значит, к ней поехал… Я говорю — вот это любовь! Всю жизнь! Сколько ж она его, бедного, мордовала! И замуж ходила, и так мужиков навалом, а он терпел…
Настя снова пошла смотреть с балкона, на этот раз оглядев ведра, чтоб не зацепиться. Лаура посмотрела на телефон, но не позвонила, взяла вазу с лилиями, полюбовалась, нюхнула (желтая пыльца осталась на носу), поставила назад:
— Кто лилии прислал?
— Дерюгина! — отозвалась Настя.
Лаура снова оценила взором лилии, спросила:
— Это она от своего свадебного букета?
Настя вошла в комнату, сказала восхищенно:
— Ну скажи — баба!
— Сколько ей лет?
— Сорок семь по анкете. Дочка большая, больше Таньки… Я говорю — железная баба! Вопрос ее повис, а она — хоть бы сморгнула! (Передразнила.)
