А деньков мало осталось на моем календаре. Ох как мало!
В те дни он в последний раз побывал в издательстве. Отнес директору Матузову рукопись «Казак жыцця». Тот грубовато буркнул:
— В этом году печатать не буду...
Потом из последних сил добрался до дома и лег в постель. Поднялось давление, как никогда болели ноги и руки. Было горько и смешно, что человек, страшно далекий от литературы, говорил с ним, с Якубом Коласом, как говорит хозяин с батраком,— свысока и по-чиновничьи грубо и оскорбительно. Даже подумалось: «Не почуял ли и он, директор, что Якуб Колас весь вышел?»
После завтрака 13 августа 1956 года Константин Михайлович попросил шофера отвезти его в лес. Проехали по Московскому шоссе и свернули налево, где на холме стояли высокие сосны, а пониже виднелись купы желтеющих берез.
Сначала он прошелся туда-сюда: не прячутся ли где-нибудь в зеленом мхе или под кустом боровики. Потом присел на пень. Солнце светило еще по-летнему, но порывами налетал холодный ветер, и он вынужден был искать затишек в ложбине у берез. Прилег на сухом пригорке и только тогда увидел рядом с тремя березами большой муравейник. Долго и сосредоточенно наблюдал за муравьями и был как-то по-новому удивлен: до чего же организованно эти подвижные существа занимались своим делом. На земле, среди моха и травы, у них были проложены тропки, по которым происходило как бы осознанное движение. Когда же Константин Михайлович попытался заметить, куда бегут муравьи, то сделал для себя неожиданное открытие, что часть из них — верхолазы: одни спешат по березовому комлю куда-то высоко-высоко, а другие так же проворно и отчаянно спускаются вниз. Удивило его и то, что муравьи бежали вверх не по всем трем березам, а только по одной. Значит, на одной березе было нечто такое (надломленная веточка, из которой сочился сок, или что-то еще...), что привлекало их.
Долго сидел он, глядя на хлопоты муравьев, отключившись от всего, что происходило вокруг. Потом молча встал, походил вокруг муравейника и берез, сел в машину и кивнул шоферу: поехали домой. С трудом поднялся в свою рабочую комнатку, перекусил и вдруг почувствовал себя плохо.
В тринадцать часов двадцать минут перестало биться его сердце...
Говорят, у больших людей есть только дата рождения и нет даты смерти. Подтверждением тому жизнь и творчество Якуба Коласа.
Родился он в красивейшем лесном краю, где вековечные сосны и косматые ели подпирали синее небо, а неподалеку меж зеленых берегов нес свои воды неутомимый, тогда еще плотогонный Неман. Акинчицы, потом Ласток — тихие и красочные уголки волшебной неманской стороны. Здесь начинались его жизненные дороги. В Ластке подпаском с кнутом в руке раскрыл он суровую и памятную книгу крестьянской жизни. Однако больше всего впечатлений юной поры связано с одинокой лесничовкой по имени Альбуть.
Простую крестьянскую хати́ну с хлевушком и гуменцем при ней, с клетью чуть в стороне обступали боровой лес и великаны-дубы, рядом в ольшанике летом неумолчно журчал веселый ручеек, вытекавший из лесной кринички, а широкий луг упирался в серебряный разлив работяги Немана. Одним, может быть, не устраивала Альбуть ее обитателей: недалеко от лесничовки стоял «панский дом с лосиным рогом», где хозяйничал сам пан лесничий со сворой горластых подпанков. Зато близко была деревня Миколаевщина, дорогое сердцу фамильное гнездо, где жили и многочисленная родня, и добрые друзья. Там же было народное училище, куда рвалась душа будущего поэта, жаждавшая знаний и открытий.
В Альбути он прочел первое печатное слово, сочинил первую стихотворную строку, слушал песни лесных жаворонков, радовался первым весенним грозам. Осталась в его памяти глухая тропинка, выводившая на славные лесные боровины, куда он бегал утречком по грибы. Кроме «дарэкторов» Алеся Фурсевича и Яськи Базылёва, учивших Костика и его двух старших братьев грамоте, был в лесничовке еще один великий наставник — дядька Антось. Натура поэтичная и многогранная, он многое сделал, чтобы смекалистому и любознательному племяннику раскрылись трудности и заботы крестьянской жизни, величие и неповторимая краса белорусской природы.
После долгих и тягостных зимних вечеров весна всегда приносила под крестьянскую стреху не только новые хлопоты, но и радость обновления жизни, надежду на лучшее. Просыпалась природа на солнечном пригреве от зимнего сна, пробуждались в юной душе смутные порывы, тяга в неизведанные дали. Здесь, в Альбути, той незабываемой весною загорелась в сердце еще робкая поэтическая искра, и уже никакие лихолетья не смогли ее погасить. Так в неманской стороне объявился свой сеятель песни, песняр мужицкого горя. Зачин его песне дали волны Немана, гомон леса, луговое раздолье, чудесные трели жаворонков, дядькины сказки, напевы матери и главное — сама жизнь, настойчиво стучавшаяся в окошко заброшенной лесничовки и звавшая к труду и борьбе. Была еще одна важная причина тому, что легко и радостно писались первые стихотворения: «Матчына мова за руку павяла» — так назовет он позже эту причину. Писалось сначала и по-русски, и по-белорусски, но больше влекло его родное слово. Оно, нежное и ласковое, гневное и печальное, послушное и гибкое в стихотворной строке, было ближе и милее душе и сердцу.
Потом были учеба в учительской семинарии и нелегкая служба на ниве народного просвещения. Впрочем, «служба», пожалуй, не то слово, просто так принято было говорить. Служение! Молодой учитель Люсинского народного училища любил свое дело, любил детей, которых учил, дружил с их родителями-полешуками, смело и самоотверженно выступал в защиту их прав на землю и волю. Потом — учительский съезд, жестокая расплата за участие в нем.
Якуб Колас пришел в белорусскую поэзию в бурные и грозные дни первой русской революции, пришел уже с известным опытом активной общественной деятельности. Надо отметить еще одно важное обстоятельство: он не просто писал о народе и для народа — его устами говорил сам белорусский крестьянин, молодой поэт пришел в литературу из народных глубин в полном и прямом смысле этих слов.
Доживал свой век Якуб Колас в двухэтажном доме под тихими соснами неподалеку от громадины с колоннадой — здания Президиума Академии наук БССР. За зеленой калиткой и такой же оградой росли яблони и несколько сосенок, перед парадным — небольшой цветник. За домом — приятный тенек, зеленая трава.
На втором этаже — небольшая уютная рабочая комната. Через высокую стеклянную дверь, ведущую на балкон, видны синее небо и ветви яблонь с пожелтевшими листьями. За окном застыли медностволые сосны, и едва-едва шевелятся их игольчатые лапы.
У входной двери — книжный шкаф, исполненный искусным мастером. На полках за стеклянными дверцами
