повесила на крюк витой вешалки и отступила в нишу, как бы пропала с глаз.
— «Известия», — неслось из освещенной ярким электричеством комнаты, — сочли возможным это напечатать! Я убежден, что Пумпянский с Вешняком имеют друзей в газете всесоюзного цика… Слушайте!
Умелый голос читал нарочито, как бы издеваясь над читаемым:
Они пройдут расплавленные годы
Народных бурь и мятежей.
Вчерашний раб, уставший от свободы,
Возропщет, требуя цепей.
— Входите, товарищи! — позвали из комнаты. — Мы читали «Современные записки» Авксентьева и Мережковского… Их любезно цитирует в «Известиях» товарищ Стеклов…
Павел Кордин увидел большой стол, над которым висела тяжелая бронзовая лампа с затейливыми загогулинами. Лампа была переделана под электричество, сохранив, однако, зеленовато-молочный абажур, с ненужным теперь выводом для стекла. У стола сидели четверо мужчин, навстречу вышел пятый, хозяин. Он был черен, лысоват, круглолиц, вообще кругл, мягок, в уютной байковой венгерке зеленого цвета с золотыми шнурами. Небольшие глаза хозяина светились ласковым расположением, толстые губы растянулись весело, голову он склонил несколько к плечу:
— Здравствуйте, Павел Михайлович! Миша мне говорил о вас. Позвольте, товарищи (обернулся к столу), это инженер Кордин.
Сидевшие за столом поклонились с учтивым нетерпением. Хорошо причесанный набок белобрысый человек с узким лицом и близко расположенными к немалому носу светлыми глазами держал в руках газету и смотрел на вошедших со спрятанной досадой.
На столе под самой лампой стояло немалое круглое блюдо Петроградского Ломоносовского фарфорового завода. В середине — профиль Ленина, а вокруг — запеченные в поливе рисунки: хлебные карточки, корешок, купоны, заголовок Красной Газеты, звезда, придавившая двуглавого орла. Внизу помещалась надпись «РСФСР», а по кромке значилось — «Кто не работает, тот не ест».
— Присаживайтесь, товарищи, — провозгласил хозяин, — ну-с, Даниил Семеныч, дальше!
Даниил Семеныч стал читать уже без всякого выражения:
Построит вновь казармы и остроги,
Воздвигнет сломанный престол,
А сам уйдет молчать в свои берлоги,
Работать на полях, как вол!..
— Бьюсь об заклад, — заявил толстяк с капельками пота на лбу, — стишки сочинила эта рыжая глиста Зинка Гиппиус!
— Не думаю, — весело возразил хозяин, — Гиппиус все-таки талантлива, она всегда чувствовала шаг стиха.
— Шаг — не маг, — складывал газету Даниил Семенович, — ерунда… Ни в берлоги не уйдет, ни работать, как вол, не будет… Потому и напечатали, что — ерунда., Чтоб посмеялись над злобством эмиграции…
— Ну, знаете, — откинулся на спинку стула толстяк, — в эти дни не до смеха…
Человек актерского вида, немолодой, лобастый, в пенсне, в галстуке бантиком, в черном концертном смокинге, неожиданно произнес трубным баритоном:
— А Мейерхольд собирается давать тридцатого «Смерть Тарелкина».
— Что же это — нарочито, что ли? — спросил толстяк.
— Не знаю! — загородился длинными ладонями актер. — Мейерхольду позволяется все! Вы знаете, что он носит маузер?
— Без маузера в его деле не обойтись, — знающе улыбнулся хозяин.
Мрачный гость, все время насупленно рассматривающий блюдо, произнес брюзгливо, хрипловато:
— Цепи, берлоги… Смерть Тарелкина… Все это, господа, декламация, риторика… Ленин сделал главное — восстановил правильное производство!.. Все эти словеса, наконец, уступят делу, чистой математике! Увидите — человек дела прогонит, наконец, поганой метлой безграмотных комиссаров и всю эту гимназическую шушеру в крагах… С их идиотскими восторгами перед революцией…
— Но Ленин умер, — возразил толстяк, — а комиссары остались.
— Черт с ними! Производство переходит в руки спецов! Вот — инженер Кордин! Скажите!
— Производство и не должно быть в руках спецов, — спокойно сказал Павел Кордин.
— А в чьих?! — резко спросил мрачный гость.
— Боюсь — в руках народа, — язвительно вставил Даниил Семенович. — Правда ведь, Михаил Александрович?
— Оставьте ваши колкости, — тихо, как бы подчеркивая неуместность, ответил товарищ Мишель.
— Что это значит?! — закричал на Даниила Семеновича мрачный гость. — Объясните нам, наконец, эту мистику! Скажите нам конкретно: в чьих руках находится Гужон, где вы имеете честь служить?
— Извольте, — пожал плечом Даниил Семенович, — он находится в руках волокиты по всякому пустяку. Мне кажется, в вэсээнха ликуют, когда могут что-нибудь запретить.
— Это неправда! — возмутился товарищ Мишель. — Мы не можем пустить народное хозяйство на самотек!
— Михаил Александрович! Уже год мы добиваемся пустяка, который должен решать заводской отдел сбыта, а не весь рабочий класс, который вы потрудились представлять!
— Какого пустяка, если не секрет? — беззаботно спросил актер.
— Разрешения производить из отходов — вздор какой-нибудь… Например, утюги…
— Но вы завалите республику утюгами! — возмутился товарищ Мишель.
— Какая прелесть! — всплеснул руками актер. — Везде — утюги! Рыжие, горячие, с трубами набок, а оттуда — искры! И все — гладят! Приходишь к Луначарскому — нельзя: Анатолий Васильевич гладит френч! К Немировичу — Ольга Сергеевна гладит блузочку (актер снял пенсне и надменно опустил веки, задрав лобастое лицо, должно быть, изображая Ольгу Сергеевну). Владимир Иванович гладит смокинг! Константин Сергеевич утюжит пеньюары прямо на актрисах, чтобы почувствовали его систему! Мейерхольд…
— Да ступайте вы со своим Мейерхольдом! — закричал мрачный гость. — Что же, по-вашему, специалисты?
— Вы несколько преувеличиваете их роль, — сказал Павел Кордин. — Мы пока подыскиваем технологическое обоснование чрезвычайным замыслам политиков…
— Хотите перевертыш? — вдруг сверкнул стеклами актер. — Слушайте: барщина — нищ раб. Но терпит и прет он! Извольте прочесть наоборот — получите то же самое!
— Футуристы сойдут с ума от радости, — сказал хозяин, — тем более в этом скрыт какой-то социальный смысл… Как раз для Оськи Брика. Давайте-ка пить чай!
Чай был крутой, коричневый и — сушки к нему, бублики от Моссельпрома, от бывшего Филиппова с Тверской.
Хозяин отговорился тем, что живет холостяком: жена с детьми гостит в Питере. Так что — без ужина. Да и удобно ли пиршествовать в такие дни.
Он, наконец, завладел вниманием гостей:
— Были гиганты дела (переломил сушку), дела, которое съело мысль. Петр Великий, Наполеон, Кромвель…
Товарищ Мишель закивал головою быстро, будто дождался, наконец, слов, которые и сам порывался произнести — да-да-да-да-да…
Хозяин аккуратно положил на тарелочку разломанный бублик, крошка отвалилась уже на фаянсе:
— Были гиганты мысли, бежавшие дела: Кант, Гегель, Гете…
— Да-да-да-да-да, — горел глазами товарищ Мишель,
— Были гиганты трагического конфликта между мыслью и делом: Толстой, Пушкин — именно Пушкин, товарищи, не следует этого забывать… Были исполины, ли шейные счастья видеть свою мысль воплощенной в равное ей дело: Маркс, Энгельс…
За столом учтиво молчали, печалясь прилично поводу. Актер украдкой рассматривал перстень на среднем пальце большой своей белой руки.
Хозяин вздохнул и вдруг тихо, как будто осененный свыше:
— И только ему — единственному в истории — дама была неосуществлявшаяся возможность максимально гармонизировать гениальную мысль и титаническое дело! Он просто максимально
