и на худеющие стариковские плечи, которые они пытались молодцевато расправить.
Жизнь уходила, это было видно по ним. Жизнь уходила, унося бодрость и оставляя то, из чего, видимо, и был сделан человек, — мерзость, которую скрывают до поры, пока есть силы.
Юлия Семеновна чувствовала все это потому, что старела сама и сама помнила всех молодыми, и, видя чужую старость, ожесточалась, как разоблаченная дурным глазом.
Каково же было ему, если старость была единственным врагом, которому он вынужден был подчиняться?!
И она явственно видела, как он подходил к какому-нибудь раздувшемуся брюху и смотрел на него, замечая, как оно под его взглядом пытается втянуться, уменьшиться, и он, в горькое самоутешение, мстительно похлопывал по теплой мякоти:
— Тяжело?
Он, конечно, не ждал ответа. И улыбки пугливого превосходства появлялись на лицах тех, до кого он не дотрагивался.
Он был ростом меньше всех. Они же стояли перед ним, как кони, как лошади, на которых уже нельзя было ездить, несмотря на крупные телеса.
Он менял их, менял и устал менять.
Иногда проникал к нему кто-нибудь молодой и не обрюзгший. Но он с первого взгляда различал в нем ту самую мерзость, которая выявится гораздо быстрее, чем мог предположить кто-нибудь другой, не он.
Но еще понимал он, что не обойдется без этих — последних, кого он сохранил при себе. Он привык к ним, привык к их безропотности, омрачаясь ею и довольствуясь, разглядывая стареющие физиономии своих апостолов, и видел на них благодарность за омерзение, которым он их одарял.
Так думала она, потому что сама устала от них, а он и подавно, находясь с ними рядом день за днем, не мог не устать. И усталость эта распространялась на каждого, кто к нему входил. Она это почувствовала сама, когда приползла к нему спасать Лауру…
И вот явился Некто и стал за его спиною, и раздражение вдруг пропало, не вызывая смертной тоски от предстоящего общения. Юлия Семеновна почувствовала, как сердце его кольнуло и в голове потеплело, и он хотел повернуться, но не смог.
Она почувствовала, как он встал из-за стола, за которым сидел очень давно — она не могла припомнить, когда он сел за него и зачем сел, за каким делом. Он встал из-за стола и вдруг ощутил неудобство в сросшихся пальцах ноги.
— Копыто дьявола! — звонко прокричал над самым ухом торжествующий мальчишеский голос, и Юлии Семеновне радостно показалось, что она понимает грузинский язык…
А он быстро сунул ногу под ковер, чтобы скрыть от глаз свои сросшиеся пальцы.
Не в ковер, в мелкую морскую гальку он сунул ногу и посмотрел на мальчиков, прыгающих вокруг него:
— Покажи! Покажи свое копыто!
А он стоял, маленький, беззащитный, и страх стыда мутил ему голову.
— Покажи копыто дьявола! — кричали мальчики, пытаясь столкнуть его с места, но он будто врос в берег, в камешки, пряча свой позор. Он молчал и только чувствовал жар в голове. И мальчики пропадали, едва прикоснувшись к нему. Сначала он удивился, но потом обрадовался, и ему стало легче: он уже ждал прикосновения очередного мальчика и радовался его исчезновению.
Юлия Семеновна задыхалась от догадки и, шевеля пальцами ноги, чувствовала, что они срослись.
Мальчики, мальчики… Бурсаки? Семинаристы? Или те кровавые мальчики, разевавшие бородатые рты после выстрела в упор?
Они падали, и она вздрагивала. Он не хотел, чтобы они исчезали. А может быть, это она не хотела? Он хотел, чтобы они оставались тут же, корчась и страдая, ибо сказано: мне отмщение и аз воздам! Она не очень хорошо понимала этот витиеватый стих, но вдруг поняла и увидела, что стих этот хорош, потому что приносит радость. Сладкая теплота отмщения стала усыплять ее, и она хотела уснуть во сне, лечь на ковер, но вдруг вспомнила, что кто-то вошел к нему и стоит за спиною и он не может обернуться, чтобы увидеть — кто это.
Тогда он побежал, выдернув ногу из мелких камешков, побежал в какой-то зал, тесный и плохо освещенный, и вдруг увидел всех мальчиков, которые дразнили его на берегу. Они сидели чинно, как всегда перед приходом наставника, но Юлия Семеновна знала, что они — мертвы. И он знал, что они мертвы, знал точно, настолько, что старался даже не глядеть на них. Он даже не радовался тому, что они мертвы, а просто был доволен, тихо доволен, не злорадствуя и не упиваясь местью.
Голова Юлии Семеновны была ясна, и она старалась представить, как удивится красавчик Махатадзе, войдя и увидев перед собою этих мертвецов. И тайно улыбалась, предвкушая, как поразится чудак Махатадзе.
Махатадзе, Махатадзе… Он научил его пить вино в час победы! Полный рог красного вина, потому что красный цвет неудержимее белого. Так учил семинарский наставник Махатадзе. В памяти ее вспыхнул краковский кабачок и лютая, бешеная, беспощадная пляска под скрипку старого красноглазого еврея. Ей показалось, что она проснулась и видит явь.
Но мальчики были мертвы, мертвы, и пришел час пить из рога.
Когда вошел Махатадзе, она боялась разглядывать его знакомое лицо, которое она никогда не видела…
Сердце стучало ровно, не выдавая чувств, но вдруг дрогнуло от мысли: а вдруг Махатадзе не поразится? Тогда пусть он так же превратится в мертвеца с черной бородкою на белом лице. Ибо мне отмщение и аз воздам.
И вдруг она увидела, что за спиною его стоит Махатадзе. Едва она это увидела, как все мертвые мальчики закричали:
— Пусть он покажет свои пальцы!
Но первым закричал Иван:
— Мама! Пусть он покажет свои пальцы!
И она удивилась, потому что, оказывается, не. знала, что сын ее мертв.
Она почувствовала удовлетворение от того, что узнала
А Махатадзе сказал тихо:
— Его отметил Бог.
— Дьявол, дьявол, дьявол! — закричали мертвые мальчики и с ними Иван.
— Бог, — сказал Махатадзе.
— Бог, — сказал старый русский священник, которому Калинин вручал орден за партизанские заслуги.
А он сидел за дубовой загородкой, щуря тяжелые веки и разглядывая этого старика с крестом, разглядывал, не шевелясь.
Старик был чист и благообразен. Мерзость была скрыта рясой, бородою, крестом. Это благообразие раздражало, как личина, которой прикрывают свою истинную суть — ложь и страх. Сколько этих личин он перевидел и сколько сорвал — какую по делу, какую из любопытства, и только усталая душа его горячилась от того, что и самому некогда приходилось надевать личину, подкрадываясь и выжидая, пока наступит терпеливо ожидаемый миг и будет можно выпить рог вина.
— Бог, — упрямо сказал священник. И Юлия Семеновна увидела, как Коба улыбнулся про
