на величину, очень легкий, он строился сразу с обоих берегов. Еще один пролет посередине оставался недостроенным, и две колоссальные дуги стремительно возносились над рекой, точно два прыгнувшие друг другу навстречу тигра. Звонкие удары металла о металл, скрипучие сигналы кранов, шипящие вспышки белого огня электросварки и какой-то ровный, общий шум — все это, соединяясь с приглушенным ревом водяных бурунов, звучало, как симфония.
— Хорош мостик? — с простодушной гордостью, точно это он сам его построил, обернулся к Смарагду Кублицкий.
— Очень! Просто великолепен! — взволнованно сказал Смарагд. И, когда машина поднялась на береговую гору, он еще раз обернулся, чтобы взглянуть на мост.
Какое-то незнакомое, похожее на зависть, чувство охватило Смарагда. Машина была уже далеко от строительства, шоссе снова обхватывали с двух сторон поля и синеватые на горизонте холмы; снова ухали проносившиеся навстречу грузовики, а в ушах все стояли звонкие шумы металлических ударов, сигналы мощных кранов, веселая и могучая музыка стройки.
Почему-то увиденное вдруг вызвало в памяти звон упавшего на кафельный пол металлического предмета… Яркий свет сильных электрических ламп, тишина операционной, сдержанный говор ассистентов… ах, вон что! Упавший на пол предмет — это уроненные неловкой сестрой ножнички. И Сергей Федорыч строго глядит на смутившуюся девушку. Она ждет грубого окрика, она чуть ли даже голову не втянула в плечи, ожидая его, как удара… Но Сергей Федорыч никогда не кричал. Он только взглядывал мельком на провинившегося, и это еще вопрос, что было значительней — раздраженный окрик или этот, брошенный из-под нахмуренных бровей, взгляд. В самом деле, как можно ронять инструмент, когда каждая доля секунды на счету! Но… ничего, ничего. Спокойно. Внутри холодок как лезвие ножа. И сердце, кажется, перестало биться. Глаз достигает необычайной остроты, движения рук — точности тончайшего прибора. Перед тобой великая тайна жизни и смерти. Обнаженные связки мышц, сложнейшие переплетения их нитей… И вот он, источник болей, вот она, причина предотвращаемой смерти! Темное, величиной с горошину пятнышко, окруженное красивым, оранжево-желтым ободком. Спокойно, спокойно… Уверенная рука делает спасительный надрез.
Смарагд вздрогнул, перекрестился. Нет, что же это такое? Двенадцать лет прошло, пора бы забыть, а вот… не забывается! Двенадцать лет тому назад не он ли в зимнем утреннем сумраке монастырской церкви твердо произнес суровые слова отречения от мира, от той беспокойной и шумной жизни, которая до сих пор не перестает ни на минуту его окружать?
Однако слова были сказаны, мрачный обряд свершен, начиналось то, к чему стремились все его помыслы, начиналось деятельное служение богу. И — странное дело! — если Сергей Федорыч Авсенев в сутолоке своих нелегких будней был преисполнен радостного и тихого умиления от веры в того православного бога, которого ощущал он не только духовно, но прямо-таки физически (он даже внешность своего бога представлял), то, приняв постриг и став смиренным иноком Смарагдом, он как бы беднее сделался в своем высоком чувстве. Нет, что говорить, он по-прежнему оставался крепок в вере, но… трещина все же какая-то обозначилась в прекрасном, созданном им здании. Став монахом, он взял себе за образец жизнь благочестивых деятелей первых веков христианства. Он был скромен в еде, спал на голых досках топчана, изнурял себя ночной молитвой. Впрочем, он даже сознательно отождествлял раннее христианство и современность: та же борьба за веру, с одной стороны, и веселое, языческое неверие — с другой; так же отрешена от государства церковь (она как бы вне закона) и государственная власть на стороне неверующих; наконец, такие же редкие и малые очаги христианства — церкви и монастыри. Но — боже мой! — если на заре христианства люди, преданные идее Христа, смело и даже с радостью шли за эту идею на костер, то нынче слишком уж очевидна была людская слабость.
Инок Смарагд с отвращением наблюдал скверную, греховную жизнь монахов. Он и прежде слышал и читал об этом, да подобные разговоры и писания не задевали его: он считал их ложью ненавистников. И вот он сам очутился в таком очаге и своими глазами увидел блуд, стяжательство, чревоугодие и самое главное — откровенное неверие в бога. И все это совершалось теми людьми, которым надлежало неусыпно поддерживать огонь церковного очага.
Бесы роем слетались в тихую, бедную келью инока Смарагда. Коварные, они нашептывали ему кощунственные речи. И особенно один чаще других навещал Смарагда и изводил его своими разговорами, хитрыми вопросами, туманными намеками. Те, другие, при всем своем коварстве были глупы и наивны, они являлись бесталанными потомками классических бесов греко-славянского православия, в свое время искушавших Моисея Мурина, Симеона Столпника и множество других монахов и отшельников. Сладострастие, стяжательство, леность — вот круг грехов, возле которых копошились бесы и которые были чужды Смарагду. Но этот, злейший из демонов, этот приходил в образе секретаря университетской партячейки Перегудова. В старенькой застиранной гимнастерке, с тускло поблескивающим (не на ленточке, а на алом банте) орденом, усаживался он скромнехонько в уголке и начинал неспешный разговор.
— Ну как, брат, — посмеиваясь, спрашивал он, — живешь еще?
— Живу.
— И ничего?
— Да вот, как видишь…
Бес молчал сколько-то времени, сопел, сворачивал папироску. Закуривал.
— А не совестно? — наконец задавал он глупейший вопрос.
— Да чего же совестно-то? — Смарагд делал вид, что не понимает.
— Чего, чего! — передразнивал бес. — Того самого. Ведь ты взгляни, с кем ты связался, — неторопливо и даже без особого возмущения продолжал он. — Неужто не видишь? А я еще тебя за умного человека почитал… Эх, товарищ Авсенев, товарищ Авсенев! Да ведь братья-то твои духовные — неужто не видишь? — над тобой же за чаркой водки потешаются!
— Замолчи! — стонал Смарагд. — Уйди!
— Не нравится? — ехидничал бес. — Нет, ты погоди меня гнать, ты послушай… Ты, брат, Сергей Федорыч, не одну сотню людей от смерти спас, верно? Сколько бы ты еще жизней мог сохранить! Сколько добра бы еще мог сделать людям… А ты вместо этого куда затесался? К тунеядцам, к растлителям, к торгашам! Какую-то грязь, паутину липкую, духовную клоаку своей верой называешь, своим мировоззрением!
— Сгинь, окаянный! — кричал Смарагд. — Пропади! Рассыпься! Да воскреснет бог и расточатся врази его…
Бес сидел, ухмыляясь, слушал неистовые заклинания. Тушил об рыжий, давно на чищенный сапог папироску, вставал нехотя.
— Ну, гляди, — говорил он беззлобно, — прощай покудова.
И совсем было уходил, да вдруг, просунув бритую голову в дверь, подмигивал:
— А ведь я, помнишь, тогда предупреждал тебя: запутаешься, мол! Вот оно по-моему и вышло.
Смарагд не отвечал, молился до изнеможения, до беспамятства. И даже случалось, что и засыпал на полу, распростертый перед черным образом.
И так однажды забывшись, увидел себя в операционной. Перед ним на столе лежал приготовленный для
