не смели, говорят, и Сталин его боялся — хотел убрать, но не успел.
И вот — нет Берии! Свалили!
Прокуратура сообщила, что после кончины И. В. Сталина, когда реакционные империалистические силы активизировали подрывную деятельность против советского государства, Берия в преступных целях использовал органы внутренних дел, коими командовал, для захвата власти.
Вспыхнули митинги. Народ требовал сурового наказания подлым заговорщикам, агентам международного империализма.
Разное говорили об этом невидимом деле. Свидетели, очевидцы клялись, округлив глаза, сами видели, сами участвовали.
Говорили, как бы не на Рублевском шоссе, аккурат, где развилка на Красногорское (другие божились, что на Минском, как на Жаворонки сворачивать), встретились танки, вызванные Лаврентием, и танки, посланные не пускать. А за танками оттуда и отсюда — мотопехота. И в танке сидел один полковник, а на грузовике — другой. Оба мало того, что Герои Советского Союза, но и фронтовые друзья — весь путь от Сталинграда до Берлина рядышком прошли.
И вот они вылазят.
— Как же быть, Вася? Мне приказано на Москву.
— А мне, Коля, приказано не пускать.
— Что же мы, Вася, неужели кровь прольем?
Думали как быть, придумали. Поставили пустой грузовик поперек дороги да подавили танком. И как будто свидетель той трагической картины один молоденький лейтенантик лежит теперь у Кащенки, стронувшись с ума. Другие говорили — не у Кащенки, а на побывку к матери приезжал, рассказывал под великой тайной, да разве ж баба утерпит, чтоб не разгласить?
Говорили также, будто только он вошел, Лаврушка, на заседание Президиума Цека, как Жуков (за портьерой стоял) раз его приемом джиу-джитсу! Свалил и сапогом на руку. И хорошо успел, потому что у Лаврушки в лапе уже пистолет торчал! Успел вытащить, бандит! Чувствовал все же. Но Жуков, это все знали, сроду не шутил. Саблю к горлу приставил, а тут ребята подоспели, связали.
Полковник один, который вязал, рассказывал, что Лаврентий первым делом засмердел и языка лишился. Но отошел, пока вязали, и закричал:
— Еще не вечер!
Это он думал, что танки его спасут.
Говорили, однако, будто было не так, а за портьерой стоял Маленков. А Жуков от имени партии и правительства вышел навстречу, чтобы объявить арест. Лаврентий как увидел на нем парадный мундир и все ордена — сразу сообразил — плохо дело. И — раз! Пистолет выхватил из пиджака, из-под руки. Он пистолет под мышкой носил. Но тут Маленков ему сзади подножку и ногою на руку. А дальше все сходилось: Лаврентий, когда его вязали, действительно заорал, что всех перестреляет.
Но еще добавляли при этом варианте, будто Вячеслав Михайлович Молотов подошел к Маленкову (это когда Берию уже выволокли), подошел, взял за голову, поцеловал в лоб и сказал:
— Спасибо тебе, сынок…
И — слезу под пенсне утер.
Как же! Заплачешь! Какого зверя повязали. А ведь еще миг, и перестрелял бы всех, страшно подумать.
Говорили также, что в этот же момент жуковские ребята из личной гвардии, которых он с собою всегда возил и всю войну, и в Одессу и на Урал, — так эти ребята враз, как по команде, перестреляли всех Лаврушкиных шакалов, как одним выстрелом. Операцию такую, конечно, кроме Жукова никто не мог бы организовать.
Хитер был Лаврентий невообразимо. При такой его хитрости не верилось, чтобы жуковские ребята проникли в Кремль незамеченными. Охрана-то была его — Лаврушкина!
Однако были все-таки четыре машины, которым полагалось только честь отдавать, никак не проверяя: Молотова, Маленкова и то ли хрущевская, то ли Кагановича. Машины, как положено, с занавесочками.
И вот в этих машинах будто и были провезены тайно через Спасские ворота Жуков с ребятами. Будто сам Георгий Константинович лежал на дне, в ногах у Маленкова тихо, не шевелясь, соблюдая полную военную маскировку. Другие говорили — у Молотова. Лежал он в обнимку с одним верным полковником, которому после всего было присвоено звание генерал-полковника — сразу через две ступеньки сиганул, назначение небывалое! И то, что через две ступеньки, придавало разговорам особую достоверность — так и видели в мысленном взоре, как человек вместо полковничьих погон лепит на свои плечи генеральские.
Так что — какие бы подробности ни рассказывали, а эта никак не оспаривалась: действительно, обезвредил Лаврушкину охрану четырежды Герой Советского Союза, Маршал Советского Союза Жуков Георгий Константинович.
Прошли лето, осень, началась зима и вот — результат справедливого суда над Берией.
Сидел он, оказывается, не в тюряге, а на Лубянке, неподалеку от собственного кабинета, в котором мучил советских людей. Но его самого никто не мучил, даже кормили хорошо и называли на «вы». Возились с ним, хоть его, суку, пришить надо было сразу, без разговоров.
И он кричал, что больше не будет, что оправдает доверие партии, только не убивайте! И плакал и в ноги падал! Говорят, что даже его из брандспойта отмывали — потому что кому же охота до него дотрагиваться? Это один пожарник рассказывал — он и отмывал и даже премию получил — именные часы, самозаводящиеся, которые только начал выпускать Второй часовой… Новинка. А на часах надпись: «От коллектива пожарной охраны». А что еще писать? Кому надо — тому ясно за что.
Вот так было дело. А когда его волокли на расстрел (сам не шел: то ли ноги отказали, то ли придуривался) — кричал и целовал сапоги. Но тут его уже никто не отмывал, так, с дерьмом сунули в мешок и закопали.
Где закопали — никто не говорил, хотя свидетелей было множество — и которые тащили, и которые стреляли, и которые закапывали. И все вот они — рукой достать: соседский сын, да брат, да жених дочки (ну не жених, они давно живут, но еще — не расписанные). И еще один майор — первый муж одной бабы. Они разошлись, но находятся в хороших отношениях, потому что у них общий ребенок.
Вот так было дело с этим злейшим подонком и истинным врагом народа.
А еще говорили, будто шлепнули его сперва, а потом уже разыграли как бы суд. И шлепнула одна девка. Ему ее привели, как очередную, а она с браунингом. Маленький такой — первый номер. В прическе спрятала. Он на нее только навалился, а она дуло в ухо ему воткнула — рраз! — и будь здоров. Дочка одного рабочего с завода «Динамо». Ее поймали Лаврушкины кобели, как девку для этого дела, а она окажись чья-то невеста, и жених ее научил как быть…
Говорили, конечно, всякое. Но верить хотелось в справедливое — не могло быть, чтобы он просто
