Сергей Заяицкий - Баклажаны

— А этот Воробей не Купалов?

Дежурный усмехнулся.

— Купалов в Екатеринославе служит в спілке приемщиком.

— Да что вы? Почему же мне никто об этом не говорил? Про него много рассказывали, а о том, что он служит… Где вы сказали?

— Спілка. Ну, кооператив. Да они все не верят. Им обидно, как это герой эдакий и вдруг — приемщиком… Ну, да будет время — покажет он свои приемы.

— А вы думаете, будет такое время?

— А як же!

Вдали рокотал поезд. Грозно шипя, надвинулся паровоз и подтянулись пульмана, скрипя тормозами. И надписи: «Ростов — Москва», «Екатеринослав — Москва».

Москва! О, радость!

С юга ехало в Москву много всякого народу.

Степан Андреевич прислушивался к разговорам.

— Я продал им «Красноармейца Огурцова» еще в двадцать третьем году весною. А потом нарочно не напоминал. Год прошел, а они только печатать собрались. Извините, договор истек. И вторично весь гонорар получил.

— Я лучше сделал… шу, шу, ту…

Шепота нельзя было расслышать.

— Ха, ха, ха. Ха, ха, ха. Вот небось рожу скорчили!

— А вы сейчас что пишете?

— Так, повесть одну. Из жизни углекопов.

— Под аванс?

— Ну, понятное дело.

— Гражданочка, коленки не застудите.

— Петька, по носу…

— Такое дивное существо — и вдруг такие угрозы…

— Ой, скорей, скорей!

— Что?

— Почешите лопатку… выше, левее…

— Уверяю вас, что, если бы не было Станиславского, не было бы и Мейерхольда. Я вам могу по пальцам перечислить всю эволюцию от «Чайки» к «Земле дыбом».

— Я не спорю… Я вообще не люблю режиссеров… Но интересно, сколько Станиславский получает…

Степан Андреевич лежал на верхнем месте, слушал, отдыхал душою и думал о том, какой странный сон ему приснился: Баклажаны.

Была поздняя осень.

Степан Андреевич получил из Госиздата повестку: «Явиться для получения денег».

Когда он выходил из дому, швейцар подал ему письмо со штемпелем: «Баклажаны». Он сунул письмо в карман и бодро побежал по гудящим и звенящим улицам.

В Госиздате, став у кассы в очередь, он прочел письмо.

«Ну, как ты живешь, Степа, — писала тетушка, — а мы тебя тут все вспоминаем. Слава богу, кое-как перебиваемся, хотя работы у Веры сейчас меньше. Заказчицам трудно добраться к нам по грязи. У нас тут были разные случаи. Помнишь еврея Львовича? Еще ты носил его дочери платье. Оказывается, он летом продал одному мануфактуристу Келлербаху все свои добрые дела. То есть, значит, если он совершил доброе дело, то зачтется оно не ему, а Келлербаху. Продал за большие деньги, чуть ли не за сто рублей. Это открылось, а вышел ужасный скандал. А дочь его Зоя от стыда исчезла. Вообрази, каково ей было в самом деле! Жаль ее, хоть она и жидовка. Напиши, как ты».

На миг ощутил Степан Андреевич в голове знакомую баклажанскую неразбериху, но как раз подошла его очередь, и он принял от кассира тридцать белых бумажек — новеньких, с хрустом. То был миг счастья.

И что же? Подобно Гоголю воскликнуть: скучно жить на этом свете, господа?

Отнюдь. Ибо наряду с Баклажанами существуют: Волховстрой, Нью-Йорк, Донбасс, Кантон.

Баклажаны — крупинка.

Кошелев — одна миллионная человечества.

Сложно жить на этом свете, граждане!

Я люблю погожие воскресенья,

Парижские воскресенья,

Когда женщины одеты в белое,

А мужчины в серое (фр.).

Пляска смерти (фр.)

«Всей корпорацией», в полном составе (лат.)

Говори по-французски (фр.)

Белье (фр.)

Есть нечто… (фр.)

Чертовски милы (нем.)