но потом поняла, что просто он так воспитан, ее Джемшид. Муж, правда, никогда не целовал Сельби, но сколько ласки было в его ладони, когда он гладил ее волосы! А то схватит на руки, прижмет к груди и шепчет: „Хочешь, я донесу тебя до Каракумов?“ Руки и грудь у него были твердые, весь он дышал силой, но Сельби почему-то мгновенно охватывала странная слабость, сердце замирало, начинала кружиться голова. В такие минуты глаза Джемшида теряли свою обычную мягкость, в них появлялись быстрые, стремительные огоньки… Сердце начинало гулко стучать у самого уха Сельби. „Господи, у него сейчас лопнет сердце!..“ — думала она и словно падала в пустоту.
ДЛЯ ЧЕГО ЖИВЕТ ЧЕЛОВЕК
Плохо сейчас в одиноком доме среди камышей. Душная тишина кругом. Серые стены дувала, казалось, сдавили двор со всех сторон, и воздух здесь какой-то особенный, густой, тяжелый…
Даже жирный, откормленный баран, вроде бы мало приспособленный к тонким эмоциям, и тот не выдержал — заблеял грустно, жалобно…
Марал-эдже в странном состоянии, не то чтобы нездорова, но как-то ей не по себе: кажется, что кровь течет медленно, с трудом проталкиваясь в жилах, а сердце словно стискивает чья-то мягкая, но сильная рука.
За свои пятьдесят лет Марал-эдже всякое видела, отведала и горького и сладкого, болела не раз, но так, как теперь, никогда еще себя не чувствовала. Все время у нее такое ощущение, словно она должна вспомнить что-то очень важное и это ей никак не удается…
Наконец Марал-эдже поняла, что это. „Внук!“ Вся боль, тоска, тяжелое томление последних дней вылились в одно это слово, светлое, радостное слово — „внук“!
Сын её первенца Джемшида, черноглазый мальчуган с теплым ласковым тельцем! Он не будет жить в этом доме, не будет в короткой рубашке бегать по этому двору.
Иногда со стороны кажется, что человек живет только сегодняшним днем, прожил день — и ладно. Но это не так, почти у каждого в глубине души теплится светлая надежда, мечта о большой радости…
А вот у Марал-эдже нет теперь этого радостного ожидания, нет надежды…
По вечерам, склонившись за уроками, Джанмурад ловил на себе взгляд матери. Усевшись в углу, подолгу с тоской глядела она на своего младшего: „Скоро и этот уйдет…“ Мальчику становилось не по себе, он забирал книгу и устраивался в другой комнате, а мать долго еще сидела в своем углу, устремив взгляд на огонь. Потрескивал фитиль в лампе, собираясь погаснуть, но Марал-эдже ничего не замечала, погруженная в воспоминания. Какие чудесные они были маленькими, Джемшид и Джанмурад, и как она была тогда счастлива…
Марал-эдже все чаще задумывалась над словами Гюльджан о равенстве мужчины и женщины. „Зачем нужно, чтобы один человек унижал другого? — говорила девушка. — Ведь если человек мучает другого, ему и самому нет счастья. Одну только жизнь мы живем, к чему же придумывать себе лишние мучения?“
Слова эти жили в сознании Марал-эдже, словно оводы кружились они вокруг нее, не давая покоя.
Девушка говорила еще, что, если судить по шариату, она, Гюльджан, страшная грешница — одевается по-новому… А ведь она вылечила многих людей, облегчает их страдания, и совесть ее чиста. Да, что-то тут не так…
„Греховные“ мысли все сильнее овладевали Марал-эдже. Со страхом замечала она, все с большим и большим удовольствием украдкой от сынишки слушает радио.
Однажды Джанмурад включил у себя радио и вышел на веранду, оставив дверь в комнату открытой. Мать сидела на пороге, устало прикрыв глаза, безучастная ко всему на свете, казалось, она дремлет. Но, когда мальчик, вернувшись, осторожно выключил приемник, мать вздрогнула и вопросительно взглянула на него.
„Ага! — обрадовался Джанмурад. — Слушаешь! Теперь понятно, почему ты гонишь меня из этой комнаты, когда передают песни!“
На следующий день, забежав к Сельби, он рассказал о своем открытии. Сельби улыбнулась и посоветовала мальчику поймать какую-нибудь передачу на арабском языке. Джанмурад так и сделал.
Услышав, что радио говорит на священном языке Корана, Марал-эдже перестала бояться этого красивого лакированного ящика и уже спокойно слушала песни, попивая чай в комнате сына.
СТЕСНИТЕЛЬНЫЙ ПАРЕНЬ
В сентябре Гюльджан уехала. В сельской больнице она работала во время каникул, а теперь вернулась в Ашхабад кончать институт. Сельби и Джемшид остались с матерью Гюльджан — Огулшат-эдже.
Шли дни. Джемшид купил мотоцикл и на работу ездил только на нем. Работал он теперь далеко, на стройке.
Сельби заканчивала ковер. Из дому она никуда не выходила, если приглашали в гости, отказывалась. Почти не бывая на воздухе, Сельби все больше бледнела, и это всерьез беспокоило Джемшида. В конце концов он решил поговорить об этом с Огулшат-эдже.
— Господи! — удивилась женщина. — Дело-то проще простого. Неужели ты до сих пор не сообразил, что стыдится она на люди показываться?
— Чего ж ей стыдиться?! Слава богу, не хромая, не кривобокая!
— Не кривобокая! А ты подумал, каково ей перед сверстницами в яшмаке щеголять?!
Джемшид нахмурился, помолчал минутку…
— Что ж, она одна, что ли, яшмак носит?
— Почему ж одна, и другие некоторые носят — старухи!
— А лучше, если будут говорить, что жена Джемшида бегает с голой шеей? — повторяя слова, слышанные когда-то от отца, мрачно спросил Джемшид. — Надоело быть порядочной женщиной?!
— Что?! — Огулшат-эдже изумленно посмотрела на своего жильца. — Порядочной женщиной? — переспросила она, угрожающе наступая на Джемшида. — Значит, я, по-твоему, не порядочная, раз без яшмака хожу? Хорошо ты людей оцениваешь — ничего не скажешь! И добро бы старик безграмотный был, а то молодой парень, передовой работник!
Только сейчас Джемшид сообразил, что обидел пожилую, уважаемую женщину. Огулшат-эдже продолжала что-то сердито говорить, но Джемшид, уже ничего не понимая, бессмысленно глядел ей в рот. Потом лицо его скривилось в жалкой мучительной гримасе, он молча повернулся и, у двери еще раз взглянув на Огулшат-эдже, вошел к жене.
„Не побил бы он Сельби!“ — встревожилась Огулшат-эдже.
— Давай сюда яшмак и борук! — услышала она голос Джемшида.
Через минуту он выбежал из комнаты и стремительно бросился к печке.
Когда Джемшид, оторвав взгляд от огня, поднял голову и с болезненной улыбкой взглянул на Огулшат-эдже, губы у него дрожали. Огулшат-эдже ободряюще кивнула Джемшиду и, чтобы не смущать его, вышла из комнаты.
ДЖЕЙХУН
В марте, когда стало совсем тепло, Джемшид начал строить дом. Собственный дом на новом участке, который ему дали в колхозе. Друзья помогли ему, и, когда зацвел урюк, строительство было закончено.
— Ну вот, у нас теперь свой дом, — сказал Джемшид, беря за руку жену, задумчиво облокотившуюся о перила веранды. — Есть где справить той в
