за подводами шли коровы, телята на подросте. Кастусь похаживал вокруг возка и наблюдал ярмарочную толчею. Внимание его привлекла группка копылян. Сперва они разговаривали по-белорусски, а потом перешли на какую-то странную речь, в которой вроде и попадались белорусские слова, но больше было непонятных: ло́ват, рыкуха, крэча, супик... Один из копылян, пожилой, серьезный с виду, сыпал, как из мешка, такими словечками и куда-то тащил своих приятелей. Когда вернулся дядька Антось, оживленная группка оказалась рядом с возком, на котором сидел Кастусь.
— Слышите, дядька? — спросил Кастусь.— По-каковски это они шпарят?
— По-портновски,— усмехнулся дядька.— У копыльских портных, что ходят зимой по всей округе и шьют кожухи, есть, понимаешь, свой язык. Все копыляне, кто постарше, его знают. А сейчас вот договорились: пойдут цену сбивать на корову. Если удастся — барыш на всех...
Вскоре подошел и отец:
— Ну и кони! Огонь, а не кони! Особенно та кобылица!
— Так и цена ведь дай боже,— сказал дядька Антось.— А копыляне не хуже цыган, так и вьются возле хорошего коня, никому не дают прицениться.
Расспросили дорогу на Слуцк и тронулись. Напротив канцелярии станового пристава был крутой спуск. Обычно спокойный Сивак испуганно застриг ушами. Съехали с горы только после того, как просунули в заднее колесо толстый кол, а Кастусь взял Сивака под уздцы.
Сразу по выезде из Копыля местность переменилась. Началась Слутчина: лес отступил и синел только далеко на горизонте, вокруг простиралась как окинуть глазом равнина, на которой виднелись деревни и деревеньки с ветряными мельницами...
Домой вернулись в понедельник, спрямив дорогу: от Копыля повернули на Римаши. Домашние садились за стол полудничать, когда Кастусь остановил коня на подворье. Мать вышла на крыльцо:
— Ну, как съездилось?
— Хорошо,— ответил Михал.— Надо везти задаток. Земля — не ровня нашей...
— Слава богу! — сказала мать.— Хотя мне, по совести ехать в чужие люди не хочется. Ой как не хочется!
— Мама, а мне ничего нет? — спросил Кастусь.
— Нет, сынок...
Кастусь ждал такого ответа: подготовил себя за дорогу. Он даже принял решение: выждать еще с неделю и, если не будет письма из дирекции, послать туда запрос.
Долгожданное назначение
Пополудничав, Кастусь вывел Сивака из хлева, напоил и, спутав, пустил за ручьем в кустах. Пусть пасется после дороги. А сам, поигрывая недоуздком, пошел полежать в шалаше, который построил летом на забаву детям.
Только отвел в сторону рядно, которым завешивался вход, как захлебнулся от негодования: в шалаше висел портрет Крылова, вырванный из его любимой книги. Из книги, которую Кастусь так берег и которую положил в сундучок, чтобы взять с собою туда, где будет работать. Видимо, пока он ездил в Смальгавок, Юзик похозяйничал в сундучке, сунул нос, куда его не просили. Ишь, руки чешутся!
— Юзик! Юзик, поди сюда! — позвал Кастусь.
Тот отирался во дворе и со всех ног припустил на зов. Он был уже около шалаша, когда вдруг смекнул, что Кастусь зовет его на расправу. Хотел круто повернуть назад, но было поздно: его ухо очутилось у Костика в пальцах.
— Твоя работа? — втащил брат малыша в шалаш и ткнул носом в портрет.— Признавайся, кто вырвал? Кто?
— Не я, не я! — хныкал Юзик.— Это Михалина вырвала. Это она повесила...
— Иди позови мне Михалину,— отпустил Кастусь братишкино ухо.
Но тот, почуяв свободу, завопил во всю глотку:
— Михалина, тикай! Тикай, говорю!
Дети, как вспугнутые воробьи, прыснули в разные стороны. На крик вышла из хаты мать:
— Что вы тут беситесь? На весь лес разорались. В Акинчицах, поди, слышно.
— Мамочка, это Рысь уздечкой дерется,— вынырнул Юзик с огорода и прильнул к матери.
— Что еще за Рысь? — не сразу сообразила мать.— За что он вас? Где он?
Наш Костик,— размазывая по лицу слезы, тянул малыш. — Какую-то его книгу порвали.
Кастусь и правда гнался за Михалиной с криком:
— Говори, кто порвал книгу? Кто?
— Я только из сундучка достала,— оправдывалась сестра. — А Юзик вырвал портрет.
— Мы вместе, — подавал голос малыш из-за спины матери. — Это Михалина меня подучила.
— Так вместе, — добивался Кастусь, — или ты один рвал, а тебя только подучили? Это ж надо такую книгу испортить!
Кто знает, чем кончился бы этот скандал, да тут на мостике затарахтела подвода.
— Тихо, бесстыжие! Кто-то чужой едет,— прикрикнула на детей мать.
Кастусь по гнедому мерину сразу узнал: еэал сам Антон Сенкевич, отец Алеся. Среднего роста, плотный и плечистый, одетый по-городскому, Сенкевич легко соскочил с возка, поздоровался за руку с Ганной и Кастусем. Поинтересовавшись, как здоровье хозяйки, где Михал и дядька Антось, гость заговорщицки подмигнул Кастусю:
— Ну, брате, с себя магарыч!
«Неужели назначение? — мелькнула радостная мысль. — Куда же? Далеко или близко? В хорошее место или в такую глушь, куда и Макар телят не гонял? Да куда бы уж ни было, сейчас узнаем...»
— Письмо? — только и спросил Кастусь.
Ничего не говоря, Сенкевич подошел к своему возку, достал из-под сиденья вытертую кожаную сумку, расстегнул ее, порылся в бумагах и протянул Кастусю голубой конверт. Тому, истомившемуся в ожидании, в первый момент показалось, что это сон. Сейчас он возьмет в руки конверт, надорвет и проснется.
Минская дирекция народных училищ извещала, что Константин Михайлович Мицкевич назначается с 1 сентября 1902 года учителем в Люсинское народное училище Хатыничской волости Пинского уезда. Внизу была приписка о том, что на службу надо явиться не позднее 20 октября.
— Ну, сынок, куда? — не утерпела мать.
— В Люсино, Пинского повета.
— А где это? — допытывалась мать.— Далеко от нас?
— Не то чтобы далеко, но не так и близко, — сказал Сенкевич.— Верст сто пятьдесят добрых будет.
— Если б и знал, что попаду в Люсино, хоть распросил бы Алеся Фурсевича обо всем. Он там два года учительствовал, а теперь его перевели в Любашево. Я, выходит, на его место еду. Вот уж не думал, не гадал.
В тот день после ужина в лесничовке долго обсуждали Кастусево назначение. Мать печалилась, что сына засылают далеко от дома, в чужие люди; на праздники не приедет и свеженинки не отведает. А сколько того жалования положат? Надо же какую ни есть одежонку на зиму купить, сапоги справить. Михал и дядька Антось, не однажды ездившие с паном лесничим и
