словно он собирался сообщить Сарьяну нечто важное, но, словно испугавшись собственного намерения, умолкал на полуслове. И все же однажды он, войдя к нему, решительно закрыл скрипучую дверь конторки. Сарьян, чертыхаясь, искал в ящике стола какую-то бумагу. Он поднял на вошедшего глаза и выпрямился.
— Случилось что? Странный ты какой-то…
— Да вот… мысль одна мучает.
— Выкладывай в таком случае!
— За тем и пришел.
— Садись, слушаю.
— Выкладывать-то особенно нечего. Ты ведь мою жизнь знаешь от корки до корки. Словом, в партию хочу вступить. Я к тебе первому пришел, как к другу детства. Если бы ты рекомендацию…
Сарьян откинулся на спинку стула. Если бы сейчас на него обрушилась крыша конторки, он бы удивился меньше.
— В партию?! Ну и наха-ал же ты, брат! — с искренним изумлением протянул он.
— Я не шучу! — вспыхнул Хасанша. — И давай-ка… без насмешек.
— Хорошо. Будем начистоту. Ты говоришь, что это — серьезно. Ты сначала в себе разберись, Хасанша, не маленький же ты, в конце концов! Неужели ты не понимаешь, что не из-за одной лишь истории с Сайдой ты стал «популярным». Ты хоть у одного из ребят спроси мнение о себе. Не морщься, кроме нас тут никого нет. Ты как… как отбившийся от стада бычок. Ни в грош не ставишь чужое мнение. А в партию, знаешь ли, не так вступают. Это тебе не кружок любителей…
— Что ж поделать, характер у меня такой.
— Характер?! — Сарьян сузил глаза. — И даже сейчас ты не можешь без того, чтобы не вилять… Ты не представляешь себе до конца, честно перед самим собой, что это — стать коммунистом? Фу-ты, ну зачем я тебе это все говорю? Дикий какой-то разговор. Неужели ты не понимаешь, что ты попросту чуждый партии человек?
Хасанша не выдержал, опустил глаза. А Сарьян, чуть поостыв, добавил:
— Вот что я посоветую, Хасанша: разберись-ка вначале в себе. Взгляни на себя со стороны, а потом поговорим.
4
А утром следующего дня Сарьяна отправили в командировку в город Белорецк. Он там многое увидел, побывал в мартеновском цехе, присутствовал на выплавке стали, — там, где когда-то работал его дед, и с интересом наблюдал рождение крепчайшей брони.
А рождалась она в огненной печи, где варилась вместе с многими компонентами. Жидкая сталь бурлила, клокотала, гудела — глазам было больно смотреть. К концу же плавки на поверхности стали всплыл шлак. И только теперь, как ему поясняли, и начиналась долгая жизнь стали — в сложных машинах, в оборудовании, в оружии. А шлак шел в отвал…
Сарьян, увлеченно следя за процессом плавки, обратил внимание на одну аналогию. Есть тут что-то схожее и с людьми. Часто бывает так: до поры до времени варишься в одном человеческом котле и не всегда знаешь, кто есть кто. А в минуты испытаний явственно определяется нравственная сущность человека. Тут сразу все встает на свои места: сталь есть сталь, а шлак есть шлак…
Иногда Хасанша напоминал вот этот клубящийся на поверхности шлак. И здорово напоминал.
По приезде он начал было рассказывать Вишнякову о беседе с Яныбаевым. Тот вежливо прервал его.
— Что я тебе скажу, Сарьян: семь раз отмерь, один раз отрежь. Ты же с уставом знаком.
Сарьян понял его совет как напоминание ему самому, Сарьяну, об уставе. В самом деле, там все предельно лаконично и ясно сказано, требования его тверды и недвусмысленны. Он усмехнулся и пошел разыскивать Хасаншу.
— Пойдем-ка, решим все окончательно с рекомендацией.
Хасанша охотно согласился. И не бездумно. Ведь он за время нахождения Сарьяна в командировке сложа руки не сидел, успел несколько раз потолковать с Афлетуном и утвердился в своем решении окончательно. И, наверно, поэтому держался с Сарьяном вполне независимо.
— Ты был прав, безусловно, — говорил Хасанша. — Я крепко помозговал над твоими словами и теперь многое понимаю по-другому. Словом, думаю, что как-то где-то мне уже удается изменить характер в лучшую сторону. Но если где еще не так, прости…
Сарьян досадливо пожимал плечами. «Черт его знает! Вчера у него — одно на уме, сегодня — другое. А как будет выглядеть завтра? Ладно, скажем, я прощу его, а если отчебучит что, простит ли меня партия? Нет, Сарьян, слишком мягкосердечным нельзя быть. Такие, как Хасанша, очень умело пользуются этим. Надо всегда наготове кулаки держать… Да, как у него с семьей? Спроси, и он откроется». И он спросил вслух:
— А как у тебя с семьей?
Расчет Сарьяна оказался верным. Тут уже как не верти, нужен разговор начистоту. И было видно, что Хасанша с трудом сдерживается от резкого слова. Развод до сих пор не оформил. Ребенку не помогает. Несколько молодых женщин, из эвакуированных, уже приходили на завод, жаловались, плакали, мол, обещал жениться…
Хасанша поспешно перевел разговор на другую тему.
— Что, ты на мою бронь намекаешь? — грубо спросил Хасанша и тут же, наткнувшись на насмешливый, всепонимающий взгляд Сарьяна, приумолк… «Стоп, не поднимай пыль, — одернул он себя. — Ширяев прав: «Не прыгай, когда не надо. Осторожно, обходителен будь, умело и тонко подольсти ему. И рекомендация у тебя в кармане…» А сейчас зачем ты насчет брони? Зря, зря…» — И улыбнувшись, превратив все сказанное в шутку, ткнул пальцем в лежавшую на столе бумагу.
— Может, напишешь все же?
Сарьян не торопясь вытащил из кармана партбилет, перелистал его.
— Вот что, Хасанша. Я пока воздержусь от дачи тебе рекомендации.
Хасанша рывком вскочил с места и, потеряв самообладание, выкрикнул:
— Боишься?
— Бояться? Не то слово… Я тебя слишком хорошо знаю, Хасанша.
— Раз знаешь… что тебе стоит? — Хасанша шел напролом.
— Это много стоит… Вернемся к этому разговору через год.
— Как через год?! Значит, ты мне не доверяешь? Сколько можно проверять?
— Сколько, говоришь? Человек всю жизнь поднимается по крутым ступеням испытаний, можешь ты это понять? Ну, а насчет тебя… Жизнь сама покажет, когда ты сможешь уверенно стать в ряды коммунистов. — Сарьян встал. — Да, тебя испытывают окружающие, меня — партия. А для того, чтобы дать рекомендацию, у меня самого еще не хватает стажа.
Хасанша, не дослушав, опустил голову и пошел к выходу…
5
…Навстречу эшелону, как бы желая его остановить, рвался тугой, влажный ветер. Обжигал щеки, раздвигал сомкнутые губы. Пахнул он терпким угольным дымом, подтаявшим снегом.
Сарьян, высунувшись в приоткрытую дверь теплушки, смотрел на запад. Но ранняя весенняя ночь была темна, и эта темнота окутала, казалось, все вокруг. Только где-то очень далеко мерцали алые сполохи огней.
— Эй, друг, прикрой-ка дверь! Весна весной, а до костей пробирает, — раздался чей-то простуженный, с хрипотцой, голос.
Сарьян, словно бы очнувшись, с
