прибыл?
— А ты не смейся!
— А я не смеюсь! Здорово все это придумано! Сурьезно говорю! Только не забудьте трубу-то! — засмеялся.
Выходил задумавшийся: сильное впечатление произвела на него строящаяся ферма-фабрика.
А вечером, когда стелился по речке туман, укрывал ее заботливо от берега до берега, отправилось семейство Шуры смотреть место для нового дома.
Отвели им его на краю села, по-над речкой, у самого леса. Стоял Иван, смотрел, как смотрит художник на чистый холст, прикидывал, где что у него будет.
Хлестала веткой по своим голым ногам Галинка, хныкала:
— Мама, папа, домой! Комары!
— Домой! — усмехался Иван. — Вот наш дом! — И окидывал любовно будущую свою усадьбу.
— Березку не будем вырубать? — просила Шура.
— Не будем, — щедро соглашался Иван.
— И елочку вот эту оставим?
— Оставим. — И, обнимая жену, приговаривал: — Эх, Шурка, Шурка, подрезала ты, однако, мои крылышки!
После того неудачного своего сватовства Володя уехал из совхоза на другой же день. А Маша затаилась и от чужих, и от своих, жила незаметно, стараясь ничем не привлекать к себе внимания. И сестры, не сговариваясь, не вспоминали о том дне, будто его и не было. А про себя тревожились: чего ждать от Маши? Чем все это кончится?
Тогда-то и вернулась Антонида Степановна к своей придумке: устроить Машу в хор через Григория Меньшикова, спасать надо девку, чисто баптистка стала — платок до глаз и все от людей подальше. А песня — великое дело. Кабы запела она, кабы почуяла душу песни, и горе не горе.
И однажды, когда сидели они в пышном разнотравье у летнего лагеря, ждали коров к дойке, Антонида Степановна и скажи:
— В город я надумала, девчонки, съездить.
Смотрели на нее Лида с Шурой, ждали, что дальше. Маша поодаль бродила, земляникой лакомилась.
— Марее скажите — с ногами, мол, в больницу. Я быстрехонько, в день и обернусь.
И заторопилась уговорить, убедить сестер, мол, права она, что про хор придумала.
— Это, это ей теперь надо: новые люди, города разные… А она у нас и собой недурна, и голос…
— Да, — подтвердила Лида. — Красива, да не больно счастлива. Когда, говорят, счастье делили, спала крепко. А как до красоты дошло, тут и проснулась…
— Ну, рано так про нее: ее счастье все впереди. Дак как?
Для Шуры история нянькиной любви давно превратилась в красивую легенду, поэтому она слушала весь разговор, как продолжение ее, забыв, что и от нее ждут ответа.
— Что ж, съездить не помешает, — задумчиво сказала Лида. — Только не живут ведь они на месте-то.
Антонида Степановна развернула газету: «Концерт Григория Меньшикова», — прочитали сестры.
— Вот к концерту и поспею, — невесело усмехалась Антонида Степановна.
И поднялась с травы молодо, и заторопилась от сестер.
— Надо же! — вздохнула Лида. — Помнит! Вырезки собирает…
— Лида, а правда было или мне приснилось: сватал няньку Константин Иваныч?
— Было. Их ведь всего двое и вернулось с войны, ее годков. Гринька да Костя. Ох, Тося, Тося, закипело, видно, сердце…
Как любопытная девчонка, смотрела вслед няньке Шура.
Не ошиблась Лида: закипело ретивое Антониды Степановны. Всю ночь уснуть не могла.
Сидела задумавшись, облокотившись на подоконник, засматривалась в сумерки черемушника в палисаднике.
Потом перебирала платья в старинном шкафу. Достала одно, крепдешиновое, с воланчиками, еще в те поры, видно, ношеное. Разглаживала воланчики: сколько с ним, с этим платье, связано!
Прикинула перед старинным же зеркалом на себя, усмехнулась, повесила в шкаф. Достала светлую строгую блузку, темную юбку.
Долго, задумчиво протирала мягкой тряпочкой туфли, блестящие лаком, тоже с тех пор ненадеванные.
Потом взялась за волосы. Распустила льняные с серебристыми прядями косы, потрепала ребрами ладоней, как треплют осенями лен, попробовала по-новому уложить.
Засмеялась, заплела косу, свернула калачиком на затылке. Пристально, впервые за много лет рассматривала лицо, провела пальцами по морщинкам.
Достала кринку из подполья, сняла слой сметаны, намазала ею густо лицо.
Взглянула в зеркало:
— Вот до чего дошло! Вот посмеялись бы надо мной бабы! — попробовала засмеяться над своей слабостью, да по белому слою сметаны на щеках побежали две светлые бороздки.
Еще не растаял над речкой туман и ничьей ногой не тронута была роса на траве, когда вышла Антонида Степановна из дому.
Шла по улице, принаряженная, строгая, красивая. Шла, как давно не хаживала: будто на свидание торопилась.
Смотрели ей вслед сонными окошками дома.
Приостановилась у недостроенного многоквартирного дома.
Тосковала среди груд кирпича по прежней своей усадьбе одинокая старая береза.
Висел на сухом суку нежилой скворечник.
Антонида Степановна притронулась к морщинистой коре, и вздрогнула береза благодарно безлистой своей кроной.
— Кланяйся хозяину своему, — шепнула березе Антонида Степановна.
Во всей улице только и увидела Ивана. Ни свет ни заря, а он трудился уже у сруба будущего своего дома, ловко орудовал топором, отесывал бока бревен, и лицо его при этом было вдохновенно.
— Бог в помощь! — пошутила Антонида Степановна. — Все тюкаешь, мураш?
— К автобусу, нянька? — вместо ответа, спросил Иван.
— К нему. Когда спишь-то? Ведь с зарей на поле!
— Выспимся, нянька!
И посмотрел ей вслед, пока отдыхали руки. Потом поплевал на ладони, взмахнул топориком.
— Тюк-тюк-тюк, — катилось торопливо глухое эхо по лесу.
Хорошо шагалось Антониде Степановне. Будто не один десяток лет с плеч свалился, как решилась на свидание с молодостью своей.
О прошлом напоминали ей и забытые, давно не хоженные, истоптанные другими тропинки. Во все стороны от проселочной дороги разбегались они к заветным еланям да опушкам.
И открывались навстречу озера белоголовника, дурманили, кружили голову.
И разгоралось степенно, неторопливо летнее небо, обещая людям добрый день.
И в окно автобуса Антонида Степановна смотрела так, будто впервые за много лет на природу вырвалась.
Белыми островами кружились ромашки.
Чахли от придорожной пыли кашки, склоняли в молчаливой покорности головы.
Умирали в валках скошенные клевера…
В городе ей удалось сесть в такси. Правда, оказалось, что нарушила она правило: не на остановке села.
В очереди у клетчатой таблички заволновались, замахали руками.
— Ладно, — осмелела она вдруг, сказала: — Мне не часто случается.
— Нездешняя? — спросил немолодой уже, ее возраста, таксист.
— Почему? — испугалась, что начнет катать по всему городу. — Здешняя. Да редко бывать дома приходится. — И брякнула: — Артистка я. Народного хора певица.
Таксист покосился на ее старомодную сумочку.
— Или не верится? — спросила Антонида Степановна и завела вдруг повыше:
Семеновна! Семеновна!
Таксист вздрогнул от неожиданности, машину качнуло.
Антонида Степановна ткнулась лбом в стекло.
Поверил таксист, разговорился:
— Вез я это однажды молодую парочку. Вот сидели они, целовались-миловались, душа глядеть на них радовалась. Вез бы и вез…
