тете Шуре. А потом...
С вечера был ужасный буран. В Томске такого сроду не бывает. Ветер, казалось, поднимает дом. А утром буран кончился — так сразу и неожиданно, словно его обрубили топором. Люди вылезали из своих избушек откуда-то снизу, из-под снега, щурились от сияющего вовсю солнца, откапывали двери, а на улице было тепло, почти как летом, снег был тяжелый и сырой. Странная зима...
Я тоже пошел откапывать наш дом. Провозился часа два. Потом затарабанил ногой в дверь, а бабушка странно приглушенным голосом ругала меня:
— Чего молотишь? Не можешь потише?! Тише говорю!..— открыла дверь, шепнула: — Шура приехала!
Я не сразу сообразил, что за Шура. Взглянул на вешалку, увидел армейскую маленькую шинельку и понял: тетя Шура! А что ж она без Софрона? Второй-то шинели нигде не видно.
Я постучал в комнату и позвал тетю Шуру. Вышла она, узнать ее было трудно: она всегда была брюнеткой, а тут вдруг оказалась блондинкой. Но у нее не только цвет волос изменился, походка и голос тоже, кажется, стали другими. Ходила, словно пол у нас в ямах, и она боялась в одну из этих ям упасть.
— Давайте, накрывайте на стол, чего уж там,— тихонько сказала она бабушке. И вдруг стукнула кулаком по столу: — Как глупо! Глупо!
Бабушка извлекла из подпола бутылку водки. И вот тетя Шура, которая никогда прежде не пила, налила себе полный стакан, стала пить, а он у нее по зубам стучал, дребезжал, как плохой будильник.
— Глупо! Дико! — повторила она, пролила себе. остатки водки на гимнастерку. Бабушка быстро перекрестила свой стакан и выпила одним духом. Утерла губы фартуком и спросила:
— Как оно было-то?
— По-дурацки было, — нахмурилась еще больше тетя Шура.— Раненого он оперировал, тут на наш поезд налетели «мессеры». Тревогу дали, все в щель бегут, а он говорит — пока швы не наложу, никуда не пойду. Раненый-то безнадежный был, все равно бы концы отдал... Ну, забилась я в щель, а когда эти мерзавцы улетели и был дан отбой, опять в вагон кинулась. Смотрю, раненого насквозь прошило, сам рядом со столом валяется... проникающее, в брюшную полость. Еще в сознании был, говорит, летальный исход неизбежен, но все же оперируй на всякий случай, хоть практика будет...
Я — что? Хирург, что ли? Три пули извлекла, сердечные ввели, кровь вливать готовились. Под скальпелем у меня и кончился. Обеспечил практикой на всю жизнь...
Пригляделся я к тете и понял, что не-блондинкой она стала, а поседела, ни одного темного волоска не осталось. Она ерошила белые волосы и говорила, что Софрона наградили посмертно. Эх, подумал я, не могли ему этот орден дней на семь раньше дать! Хоть бы с неделю поносил! Есть люди, которые умеют о своей работе рассказывать. А такие, как Софрон, как отец, делают свое дело молча. Таких чаще всего после смерти награждают, а то и вообще забывают наградить.
Выяснилось, что тете Шуре дали инвалидность. Она и в больнице уже не могла работать, ее самое надо было лечить. После первой же проведенной дома ночи она взяла ножовку, вышла в палисадник и все акации, все яблоньки, все тополя возле окон спилила. Бабушка кричала на нее, уговаривала, плакала, а она оттолкнет Марию Сергеевну и продолжает пилить. Бабушка рукой махнула. Потом, за ужином, все же спросила:
— Зачем надо было деревья губить?
Тетя Шура вся передернулась:
— Зачем-зачем! Всю ночь ветками в окно тарабанят, с ума сойти можно! Вы спите, как сурки, а я — мучайся...
Она велела нам все дверные петли смазать маслом: скрипели они, оказывается, а мы-то с бабушкой ничего не замечали! Смазали. Ей все равно звуки мешают: то у соседей слишком громко дрова колют, то где-то через улицу кто-то колодезной цепью звякнет. А уж дома мы сапоги еще на крыльце снимали и в кухню на цыпочках крались. Она все равно услышит, выскочит из комнаты, за виски хватается:
— Черт знает что! Топочут, как слоны!
Бабушка раз чайную ложку на пол уронила, так тетя потом весь день успокоиться не могла. Я простудился, ночью кашель разбирал. Знаю, что кашлять нельзя, но чем больше сдерживаешься, тем сильнее хочется. Кашлянул несколько раз, так она потом две ночи не спала и даже плакала. Сказала, что я погубить ее хочу, что человек без пищи почти месяц может жить, а без сна погибает на пятые сутки.
Жалко мне было тетю, но я ничем не мог ей помочь. И отпуск у меня кончался. В тихий морозный денек тетя Шура и бабушка проводили меня до Щучинского вокзальчика. За плечами у меня на пришитых бабушкой лямках висел мешок с продуктами. При ходьбе он тяжело похлопывал меня по спине, словно успокаивая, ободряя.
— Поправляйтесь! — пожелал я тете Шуре и прижался щекой к морщинистой бабушкиной щеке. Она хлопнула меня сильной ладошкой по макушке, так что шапка съехала мне на самые глаза:
— Ну, будь казаком! Не журысь! Матери помогай! Работы не бойся, хай она тебе боиться!
Так и осталась у меня в памяти бабушка в длинном казачьем платье, с широко расставленными ногами в новых кирзовых сапогах, в теплой шали, которая закрывает лоб до самых глаз — серых, спокойных. Мне кажется, она так много видела, что ее уже ничто испугать не сможет, а если испугает, то в глазах этого не прочтешь.
