на своем:
— Пока они еще живут, им хочется пить-есть. Они успеют поднажиться. И не перебивай меня, мальчик. Мы не в красноречии состязаемся. Сядь и выслушай меня до конца. Я ведь, начиная торговлю, думал, что наступят трудные дни и деньги пригодятся. Ты развеял мои надежды. Я по-другому и думать не могу. Разрыв с Майлыбаем отзовется не только на мне. Его и Мамбет почувствует. Если ты не женишься на сестре Саудабая, Мамбет заберет из наших рук магазин. Вот тогда и попробуй уплатить долги. Сосчитать их — не хватит и волос на голове. И у меня останется только один путь — тюрьма…
— Но почему, отец, ты не подумал об этом раньше?
— Да, только тюрьма, — не отвечая мне, повторил отец. — Спастись уже не удастся. Ты, наверное, слышал, что родной племянник Сасыка Азимбай Кадырбаев стал председателем Верховного суда Казахстана. Уж он-то спуску не даст. Ты упрекаешь меня, что я был алашордынцем. А этот Азимбай? Он же принадлежал к верхушке Алаш-Орды. Почему же он стал ответственным работником?
— Это до поры до времени. И его нору зальют водой.
— А пока он многих успеет погубить.
— Так что ты от меня хочешь, отец? Что мне надо делать по-твоему?
— Горько, что ты вышел из послушания, сын. Пойми, мой дорогой! Если бы ты женился на дочери Майлыбая, все тучи, сгустившиеся надо мной, прошли бы мимо. Я все-таки твой отец. Подумай обо мне, о нашем доме. Не сейчас, хоть позднее, но подумай.
Должен сознаться, что мне было в эти минуты жаль отца:
— Ну, хорошо. Я подумаю, но разве от этого что-нибудь изменится. Чтобы тебе было хорошо, недостаточно одной моей женитьбы на дочке Майлыбая. Тебе, отец, нужна другая власть… А тут — ни ты, ни я ничего не сделаем…
— Ты подумай только о том, что я тебе говорил, — кратко ответил отец.
На другой день я уже выезжал с обозом, направлявшимся за грузом через Тургай и Иргиз в Челкар. Отец меня не задерживал и только повторил на прощанье:
— Помни мои вчерашние слова, сын!
Снова пошли месяцы ученья. Когда я приехал в аул на летние каникулы, отец очень приветливо встретил меня, видно, полагая, что я одумался. Где-то он купил рыжего иноходца, быстрого, как птица.
— Ты следуешь новым обычаям, сын. Так вот, у одного русского казака я выторговал новое седло, стремена и уздечку. Для тебя, Буркут!
Он оседлал коня. И скакун и снаряжение были великолепны.
— Тебе исполнилось восемнадцать, — продолжал отец, — наступила пора покрасоваться, погарцевать. Ни в чем тебе не будет отказа. Есть у тебя друзья-джигиты, с которыми ты хочешь поездить? Я и для них найду и коней и седла! Скачи, куда хочешь! Гости, сколько тебе нужно!
Отец не хотел повторять ошибок прошлой зимы. Прямо он мне не навязывал своего мнения и сам ни слова не говорил о дочери Майлыбая. Но я быстро догадался, что он не оставил своего замысла и осуществляет его через Кайракбая. Кайракбай постоянно напоминал мне о красоте этой девушки, говорил, что она скромно сидит дома и, наверное, влюблена в меня. Не теряют надежды и ее родители. Они думают о предстоящей свадьбе, приготовили для молодоженов белую юрту и богатое приданое. Если я женюсь на ней, у меня будет скота, как у настоящего бая.
Что касается Батес, то Кайракбай высказался о ней очень осторожно. Тем не менее, отдаленными лукавыми намеками он стремился посеять сомнения в моей душе. Он, конечно, слышал о зимнем происшествии и не зря задавал мне вопросы:
— А в самом ли деле было так? Смотри, Буркут, как бы она не оказалась в «таком» интересном положении!
Я молчал, а Кайракбай не унимался:
— Знаешь, Мусапыр тут приезжал и всякие слова говорил. Надо бы проверить. Вдруг это действительно так?
Я снова молчал, а про себя думал: ты должна остаться честной! Ты молодец, Батес. Ну, а если опозорилась, пеняй на себя, на меня не обижайся…
Подвернулся и случай все проверить. Как мне и говорила Батес, настал день свадьбы ее старшей сестры Какен. Вместе с другими джигитами отправился на праздник и я. Мамбет в знак того, что стал сватом бая, куда более состоятельного чем он сам, не пожалел затрат на пышный и веселый свадебный той. Когда мы подъехали, то увидели не только в долине, где расположился аул, но и на склонах взгорья пеших и конных, повозки и стреноженных коней.
Мы остановились в доме Кикыма. В свадебном шуме и сутолоке мне долго не удавалось поговорить с Калисой. И когда наконец выдался удобный миг, она торопливо застрекотала:
— Знаю, все знаю от Батес. Говорить долго нельзя — много глаз и много ушей. В эту ночь, незадолго до рассвета, постараюсь устроить вам свидание в овраге Тобылги.
— Как ты сумеешь?..
— Не сумею, так перестану быть Калисой… Однако я еще буду выбирать подарки…
— Ойбой, Калиса. Я же тебе говорил: бери все, что хочешь, кроме меня самого…
…И вот я спустился в овраг, в густые заросли таволги, как мне указала Калиса. Уже на востоке ярко засверкала Венера. Приближался рассвет. Но аул еще гудел, мелькали огоньки, продолжалась беготня между юртами. Пиршество, которое началось вчера, было в самом разгаре. Прошло около часа. Почему Батес опаздывает? Терпение мое иссякло. И в это время в кустарниках послышался какой-то шорох. Я отпрянул, как олень от тигра. Но тут же увидел силуэты двух людей, накрывшихся одним чананом. Батес, милая Батес! — угадал я. Чапан упал, и я увидел Калису и моего верблюжонка, мою Акботу
Я обнял ее. И не знаю, что было дальше. Скрылась Калиса. Мы были одни, совсем одни. Мы долго были одни.
— Уже светает, Бокежан! — И Батес устало и нежно гладила мой лоб. Я открыл глаза и увидел улетающего в еще неясное небо жаворонка. Утренней своей песней он, казалось, говорил нам: «Уходите, нельзя находиться здесь в такой час». Батес сделала движение, чтобы подняться, но я еще крепче прижал ее к своей груди.
— Моя Акбота! — я целовал ее жарче и жарче. — Кто теперь в состоянии разлучить нас, если мы теперь вместе на всю жизнь!
— Никому это неизвестно, — с неожиданной грустью произнесла Батес. — Разве нет судьбы, которая может принести любые напасти.
— Нет, мы сильнее самой судьбы…
Не знаю, долго ли еще мы проговорили бы, но тут к нам подошла Калиса.
— И сейчас ты недоволен, Буркут? — грубовато пошутила она.
— Ты еще спрашиваешь меня об этом? Доволен. И не раз, не тысячу раз, не
